— Да плевать! — Стасик оборвал злее, чем я ожидала. — Потом эти твои глаза. Дурацкая душная и слюнявая любовь хорошей девочки. И бросить тебя было невозможно. Что ты вообще знала, кроме своих книжек? Ты же жизни не видела!

— Зато ты видел, — я кивнула, соглашаясь. — Тоже делал кривых орлов из папье-маше?

Покачав головой, он почему-то посмотрел на Гришку:

— И правда, какого чёрта ты тогда её у меня не отбил?

Был период, когда Гришке этого хотелось. Короткий, странный. Ловя на себе его внимательный взгляд, я предпочла сказать себе, что ошибаюсь и не могу нравиться ему хотя бы потому, что нас связывают лишь общие интересы в учебе.

А впрочем, даже если бы я это признала, у меня уже был Стас и, смешно вспомнить, чувства к нему.

Тогда казалось, что эти чувства навсегда.

И правда, если бы Степанов решился… Ничего, разумеется, у него не вышло бы.

Но, быть может, сам Стасик, самоутвердившись на моей верности, слетел бы с катушек чуть позже.

— Видимо, дурак был, — я ответила за Гришку, делая еще шаг. — Будем считать, что с этим разобрались. Давай про орлов.

— Да не было никаких орлов, — а вот теперь его интонации показались мне знакомыми.

Такими… стасиковыми.

— Ничего тогда не было, понимаешь? Все потом уже.

Я кивнула, соглашаясь с собственной догадкой:

— Юлька подсказала.

— Да! — Стас хлопнул в ладоши с таким энтузиазмом, что впору было подумать, что я выиграла приз. — Эта идиотка, оказывается, втюхалась в меня еще в школе, представляешь? Специально тусила с тобой, чтобы быть ко мне поближе. Всe ждала, все надеялась…

— И однажды ты дал ей то, чего она хотела.

— А почему нет? — остановившись у самого края круга, он посмотрел мне в глаза очень серьезно. — Она красивая, молодая, скучающая баба. Ленка моя… Ты ее видела?

Я отрицательно покачала головой, чтобы поддержать разговор. Хоть о его Ленке, хоть про черта лысого. Лишь бы Димка сообразил выскочить из этого круга и бежать, не оглядываясь.

При условии, конечно, что он мог покинуть очерченные пределы.

Стасик снова кивнул, будто соглашался с самим собой:

— Она у меня такая. Знаешь, статусная. Красивая, но плевать на меня хотела. Как и я на нее. А эта в рот мне смотрит.

— И очень хочет, чтобы ты был благополучен, — я сделала еще один крошечный шаг.

Если на правах матери Димы я смогла преодолеть защиту и пройти в пещеру, значит, в теории, могла попасть и в круг.

Чем это было чревато?

Оставалось только догадываться.

— Ага, — Стас улыбнулся снова, но уже как-то невесело. — Вся эта история с теплотрассой… Я ведь особо не наглел, Вик. Не больше, чем другие. Или ты думаешь, этот твой будет весь такой честный, ни копейки мимо? Посмотрел бы я на него! Жаль придется убить раньше.

Это «убить» отозвалось в груди неожиданным теплом.

Мог ли Стасик не знать о происходящем за пределами пещеры?

Или его слова следовало понимать как подтверждение тому, что в борьбе с потусторонней птицей Трещёв не пострадал?

— Раз попался, значит, не так уж и не наглел, — благо тон получилось удержать ровным. — А с Димкой что? Тоже убьешь?

Сам Дима почти никак не отреагировал. Не вздрогнул, не дернулся, не выронил кинжал. Только посмотрел на Павлова с неподдельным детским любопытством, только что вопрос за мной не повторил.

— Ну зачем же так грубо, — Стас посмотрел в пол, изображая огорчение. — Тебе нужно кое-что понять, дорогая. Нельзя убить камень. Или вот кинжал. Неодушевленные предметы не живут и, как следствие, не умирают. Так и он не умрет. Просто вернется в свое естественное состояние. И останется здесь. Он придумает, как его использовать.

Почтение, почти трепет, с которым он упомянул духа, оказались потрясающими. Едва ли не более пугающими, чем всe остальное.

— Ты так уверен, что он тебе внемлет?

После секундных раздумий я решила все же использовать именно это слово. Подыграть сумасшедшему. Если повезет, окончательно усыпить бдительность.

— Он уже внял, — на этот раз Стас кивнул как-то особенно серьезно. — Он всегда рядом, Вика. Бродит где-то поблизости. И он щедро вознаграждает тех, кто служит ему верно.

— Отстранением и уголовным делом.

Вот этот выпад был уже рискованным, но мне хотелось прощупать границы чужого безумия. И близости к духу.

Глаза Стасика сощурились, стали на мгновение холодными, злыми.