Красивая оболочка.

Ему я сломала ногу, а после свернула челюсть.

Следующему раздробила кастетом сухожилия на руке и добила ударом в лицо.

Птица завизжала в последний раз, и звук резко оборвался.

Всё прекратилось.

Замерев в почти нелепой позе и вдруг почувствовав себя собой, я развернулась к Гришке. У него было суровое, сосредоточенное, изможденное лицо. Оставаясь всё таким же полупрозрачным, он стал плотнее, как окружающая нас тьма.

В эту пещеру не было хода живым, кроме меня, но Степанов живым и не был.

Разъяренная, исступленно кричавшая птица…

Я содрогнулась. Не то от страха за Сашу, не придумавшего ничего лучше, чем переключить эту тварь на себя, едва за мной закрылась дверь, и тем самым в прямом и переносном смысле развязать Гришке руки. Не то после такого тесного контакта с призраком…

Некогда было разбираться, потому что прямо передо мной оказался глубокий и просторный грот, освещённый четырьмя, черт бы их побрал, факелами.

В центре был начерчен большой круг, контур которого состоял из вязи всё тех же незнакомых мне символов, а в круге лежал большой, явно такой же старый, как сама пещера, камень.

На камне, удобно подогнув ноги, сидел Димка с кинжалом в руках, и никакого беспокойства не выражал.

— Дима! — я окликнула, и он повернулся.

— Ты зачем пришла?

Не грубость, но удивление.

Он точно не находился под воздействием чего бы то ни было, полностью отдавал себе отчёт о происходящем. Но оставался совершенно спокоен.

— За тобой, — замерев, я ответила ему правду.

— Вика, Вика, Вика, Виктория, — появившийся из тени сбоку Стасик тихо и подозрительно радостно засмеялся, разглядывая нас с Гришкой. — Ладно, сама пришла. Тебе я всегда рад, ты знаешь. Но этого-то ты зачем притащила?

Приглядевшись, я была вынуждена признать: внешне Павлов остался всё тем же обычным Стасиком. Он не превратился в жуткого монстра, черты его лица не поплыли, как у одержимых тел, а смех не сделался похожим на карикатурный хохот киношного злодея.

Так было проще. И в то же время — стократ страшнее.

Гришка, очевидно, придерживался того же мнения, потому что, встав рядом со мной, окинул Стаса таким же внимательным взглядом.

— Лучше бы ты тогда связалась со мной.

— Не поспоришь.

Отвечая ему, я не отводила взгляда от Димки. Он медленно выпрямился, опустил ноги на землю, перехватил кинжал удобнее и встал.

— Не нужно было. Мы сами разберёмся.

Он подошёл ближе, но так и не вышел за пределы круга.

— Ты что с ним сделал? — развернувшись к Стасу, я приложила определённые усилия, чтобы остаться на месте.

Саша велел не лезть между ними. Кинжал и так был у Димки. И от этого всё происходящее казалось ещё более нереальным.

Не мог же Стасик всерьёз убедить его, что так будет лучше?

Можно ли вообще внушить подобное Стражу?!

А подростку?..

Если бы у меня было время в этом разбираться.

— Поверишь, ни-че-го, — тоже приблизившись, Стас снова довольно засмеялся. — Просто молодой человек оказался неожиданно для своих лет разумен. Ему с этим не справиться, Вика, ты же сама знаешь. Хотя… Ты. Да, ты меня удивила больше всех.

— Ты, знаешь ли, тоже никого равнодушным не оставил, — сделав один осторожный шаг вперёд, я остановилась снова. — Зачем? Чего тебе, Стасик, не хватало?

Не зная, что предпринять, я могла хотя бы потянуть время, заговаривая ему зубы.

Понять, что на самом деле происходит с Димкой.

Павлов скривился, демонстрируя недовольство:

— Лучше «Станислав Игоревич». Так привычнее. Особенно с учётом того, что первым моим желанием было свернуть тебе шею. Какого хрена ты вообще сюда приперлась? Чего тебя принесло?

— Работа, — я пожала плечами, стараясь не демонстрировать, что поворот вышел интересный. — И чем же моя шея тебе не угодила?

Он хмыкнул, посмотрел на Димку, словно ища у него поддержки, и только потом снова обратился ко мне:

— Из-за тебя всегда было слишком много проблем. Сначала в школе. Знаешь, как мне доставалось за дочку бабы, которая с грузином? Пацаны всё время спрашивали, что ты во мне нашла? Или мы будем вместе торговать помидорами?

Он откровенно отвратительно попытался скопировать грузинский акцент, и, давя новую волну внутренней дрожи, я сделала ещё один шаг:

— Гурам никогда не торговал помидорами.