Нескончаемое, придуманное не ими противостояние.

Один обязан был бесконечно карать этот город. Пленённый, озлобленный, оставленный на произвол судьбы после смерти своего хозяина.

Другой был нужен, чтобы этот город защищать. Наполнять силой кинжалы и выбирать человека, в руки которого они окажутся вложены.

Бесплотный сгусток энергии, приобретающий форму человека.

Некто незримый, настолько бестелесный, что никому никогда не пришло в голову сравнить.

Век за веком Старолесск становился для них ареной.

С каждым последующим столетием — всё скучнее, бессмысленнее. Раз за разом одно и то же.

До тех пор, пока в одну из своих предопределённых встреч они не сговорились.

Отсчёт до решающего боя в тот момент уже пошёл. Тот, кого я узнала как Димку, должен был воплотиться, сам стать своим носителем и своим оружием. Не одолеть, а безвозвратно уничтожить того, кто перестал быть его врагом и сам тяготился рутиной, бремя которой не мог сбросить.

Им оставалось только подождать, пока в Старолесске не появится полезный негодяй. Такой, как Стасик Павлов.

Стасик, укравший на теплотрассе столько, что люди и их животные замерзали и болели в своих домах.

Глупый, злобный, завистливый, тщеславный и подлый Стасик, готовый предать кого угодно.

Тот, кого не жалко.

Ожидание длиною… во сколько? Сто? Двести? Триста лет?

Пока люди не забыли предание как следует.

Всё это время один честно выполнял свой долг, неся чужое возмездие.

Другой шёл к своему неизбежному воплощению. Выбрал Людмилу — ту, кто могла услышать его и понять.

Раньше или позже срока состоялся ритуал — теперь не разобрать, да уже и не важно.

Сложнейшая, тончайшая игра со временем без страховки и гарантий.

Огромный, оправданный только успехом риск, принёсший желаемый результат: Стас оказался достаточно взрослым, чтобы отдать своё тело добровольно и осознанно. Димка — слишком маленьким, чтобы действовать без оглядки и памяти на голом инстинкте.

Один нашёл ответ в себе или в Саше. Другой его дождался.

Гришка, Света, те люди, чьими телами завладело зло — связанный обязательствами, которые некому было отменить, он просто не мог иначе.

— Я знаю, — Степанов всё-таки сказал это вслух.

Чувствовал ли он больше, чем было доступно мне, или дело было в доверии, но больше он не пытался пробиться к нам, не решал лихорадочно, что предпринять.

— Хорошо, — Дима кивнул ему так же серьёзно и снова посмотрел на существо, занявшее место Стаса. — Да здравствует свобода?

Тот усмехнулся в ответ. Почти трогательно коснулся тыльной стороной ладони своих губ.

Сейчас они смотрелись анекдотично жутко рядом: Давид и Голиаф; взрослый мужик с пузиком и подвижный мальчик.

Они оба устали от бессмысленной бойни.

Тот, кто мог бы продолжать её, нося личину пока что действующего мэра, неловко прошёл вперёд и громко шаркнул ногой по полу, разрывая круг, а потом развернулся к Димке и раскинул руки:

— Давай, пернатый.

Мне показалось, или орёл на рукояти и правда взмахнул крыльями. Красивый, гордый, словно парящий.

Дима сделал несколько решительных шагов вперёд, вскинул кинжал так умело, будто проделывал это не один десяток раз, и мгновение спустя лезвие полностью вошло в живот Стаса.

Тело дернулось, но не согнулось пополам от боли. Дух, приставленный к Старолесску в качестве проклятия, остался стоять прямо, не схватился за кинжал в попытке вытащить его.

Я резко села, готовая вскочить, если потребуется, закрыть Димку собой, но ничего подобного не требовалось.

Глаза существа, тёмные, измученные, мудрые, не имеющие ничего общего с глазами Стасика, вспыхнули жёлтым, но постепенно цвет начал становиться более глубоким, похожим скорее на оранжевый. Солнечный.

Дима не отступил, не поморщился, не дрогнул.

— Иди, — отпустил он тихо. — И не попадайся больше безответственным дуракам.

Дух улыбнулся. Я никогда не предположила бы, что полноватые губы Стаса могут сложиться так красиво.

— Береги мамочку, орёл.

Они засмеялись оба, вместе, а потом в пещере подул такой сильный ветер, что мне осталось только упасть на землю ничком и надеяться, что он не превратит меня в пыль.