Намерение — рубить. Фраза — короткий выдох. Жест — широкий, резкий взмах рукой, от бедра к плечу, по восходящей диагонали.

И очень, очень много ненависти, ждавшей выхода уже четыре дня.

Результат — самое сильное «Рассечение» в моей жизни. Воздух свистнул, разрезаемый уплотненной кинетикой.

Стрелок, утративший руку в плече и примерно половину черепа по диагонали, молча упал на бок. Фонтан крови брызнул на его соседа слева. Кинетическая волна моего заклинания прошла сквозь него и оставила глубокую борозду на бетонном полу за его спиной, раздувая пыль в стороны.

Остальные отчего-то уже не улыбались.

Вот. Боялись, твари, видно было, что боялись. Одно дело — бравировать, даже если ждешь верной смерти, но когда-то тогда, не сейчас. Через неделю, через день, хоть через час, но позже. Тогда еще лелеешь в самой подкорке надежду, что авось пронесет.

А когда она, смерть, вот она, в лицо дышит… Совершенно иное дело.

Я не чувствовал к нему ни капли сострадания, ни малейший укол совести не потревожил моей души. Милосердие, эмпатия — для людей. Этот же отринул собственную человечность в тот самый момент, как начал стрелять по тем, кто ничего плохого в своей жизни не сделал. А шутки по этому поводу только отдалили ее еще больше.

Его даже животным не назвать. Животное не осознает того, что делает, живет, как велит инстинкт, не имеет представления о морали, добре, зле. А эти создания осознавали в полной мере. Имели выбор, сделали его, а теперь — наконец, слишком поздно — столкнулись с последствиями.

Поделом.

Милорадович, к моему удивлению, и бровью не повел. Стоял, держа автомат стволом вниз, будто каждый день видит такое.

— Ну что, я ответил на вопрос вашего товарища? — поинтересовался я у оставшихся двух, стряхивая несуществующую пылинку с рукава.

Один из них — тот, что правее — судорожно сглотнул, глядя на труп. Он был моложе, и его трясло. Второй, слева, постарше и покрепче, стиснул зубы, опустив взгляд в пол.

— Вопрос был: «что ты сделаешь?» Я на него ответил?

Правый судорожно кивнул.

— Вот и славно. Тогда теперь моя очередь спрашивать: кто вас послал?

Правый открыл рот, собираясь что-то сказать.

— Молчи, тупорез! — прошипел левый, не поднимая головы. — Пусть мочат! Все лучше, чем шефа разозлить! Эти хоть быстро…

Я вздохнул.

Пленник справа явно был слабым звеном и имел, что сказать. Он уже поплыл. Ему просто нужно было помочь сделать правильный выбор. Показать, что «шеф» далеко, а я — вот он, рядом.

— Баюн, — позвал я. — Будь добр, съешь этого господина. — Я кивнул на правого. — Начни с ног. И подлечивай по пути, чтоб не вытек и не отключился раньше времени, мы никуда не торопимся. Пусть насладится процессом.

Баюн перестал умываться и укоризненно посмотрел на меня своими желтыми глазами.

— Копрофагией не занимаюсь — обиженно сообщил он через телепатию.

«Подыграй мне, ты, скоморох!» — телепатически скомандовал я, вкладывая в импульс раздражение.

«Ладно, ладно, чего кипятишься…» — отозвался кот.

— Котом нас пугаешь? Серьезно? — левый пленник, тот, что упрямее, похоже, снова повеселел, услышав наш диалог. Нервное, наверное.

Это ненадолго.

Баюн встал, потянулся… И изменился.

Это произошло моментально, безо всяких спецэффектов. Просто в одну секунду в помещении сидел пушистый, хоть и крупненький, кот, а в следующую на его месте стоял монстр.

Он все еще был из кошачьих, но размером куда больше любого льва или тигра. Скорее, с крупного быка. Массивная холка, перевитая жгутами мышц под густым серым мехом, огромная пасть с клыками, в длине превосходившими кинжалы, глаза будто светились внутренним огнем.

Вот он, мифический зверь. Вот они, «когти железные».

Он спрыгнул с кучи мусора, и пол дрогнул — но при том шел абсолютно бесшумно.

— А тебе что же, не страшно? — прорычал Баюн. Голос его теперь звучал как камнепад в горах — низко, рокочуще, пробирая до костей.

Он уставился в глаза скептичному бандиту.

Тот снова утратил свое веселье. Вот ведь непостоянство какое. А еще… Да, точно. Под ним начала образовываться лужа. Еще и обоссался. Срам, срам!

Баюн подошел к нашему «клиенту» вплотную. Обнюхал его голову, обдав лицо горячим, смрадным дыханием хищника. Издал глухой, медленный рык. Даже слюну пустил, актерище.

А после медленно, с садистским наслаждением, начал примерять ногу бандита на задние зубы.

Актерский талант Баюна — и его новая, внушительная форма, от которой веяло первобытным ужасом, — сыграли свою роль. Нервы у «слабого звена» не выдержали.