Это был не контролируемый акт магии. Это была ее pure, ничем не сдерживаемая радость, материализовавшаяся в ответ на мое чувство.

Следующий «урок» вышел сам собой. В комнату влетела Шелёпка, вся взбудораженная какой-то болотной историей. Аэлина, увидев ее, обрадовано агукнула. И в тот же миг кикимора, уже открывшая рот, чтобы что-то сказать, внезапно замолкла. Ее глаза округлились, а изо рта вырвался… пузырь. Прозрачный, переливающийся пузырь, в котором застыли невысказанные слова.

Шелёпка хлопнула себя по лицу ладошками, пытаясь его лопнуть. Аэлина смотрела на это с восторгом.

— Видишь? — сказала я, стараясь сохранять серьезность, хотя углы губ предательски подрагивали. — Слова имеют силу. Иногда их лучше держать при себе.

Я аккуратно лопнула пузырь пальцем. Шелёпка фыркнула и тут же прочирикала:

— А она всегда будет так делать?

— Надеюсь, что нет, — ответила я, глядя на дочь, которая уже с интересом наблюдала за пылинками в солнечном луче. — Но, похоже, у нее свое представление о юморе.

Гримуар между тем менялся. На его страницах стали появляться не только мои записи, но и странные, причудливые узоры, которые Аэлина выводила своими пальцами, когда я ненадолго отвлекалась. Они напоминали то завихрения пространства, то танцующие травинки, то просто капли дождя. Книга впитывала ее магию, ее восприятие мира, становясь ее отражением.

Как-то раз, уложив ее спать, я сидела рядом, листая гримуар. Мои строгие, выверенные формулы соседствовали с этими детскими каракулями. И я поняла, что она учит меня не меньше, чем я ее. Она напоминала мне, что магия — это не только сила и контроль. Это — восторг открытия. Это — удивление. Это — игра.

Я прикоснулась к одному из ее узоров, и страница ответила мне теплой волной, в которой смешались моя любовь и ее безграничное доверие.

В доме было тихо. Снаружи шелестел лес, живущий своей вечной жизнью. А здесь, в комнате, спало мое будущее. И впервые за долгие-долгие годы это будущее не пугало меня. Оно наполняло меня тихой, спокойной уверенностью.

Каким бы ни был мир за пределами леса, какими бы опасностями он ни грозил, я знала одно: я сделаю все, чтобы ее смех никогда не умолкал.

Аэлине было почти полгода, когда границы леса снова затрепетали от чуждого прикосновения. На сей раз это были не солдаты Парадиза и не шпионы Садириза. Это были охотники за сокровищами.

Слухи о «ведьминых сокровищах», раздутые, вероятно, историями спасшихся солдат, достигли ушей алчных искателей приключений. Они вломились в чащу с топорами и заступами, не скрывая своих намерений.

Я чувствовала их приближение, как назойливый звон в ушах. Гнев, старый и знакомый, закипел во мне. Они посмели прийти сюда, в колыбель моей дочери, с мыслями о грабеже.

Я уже собиралась выйти к ним, чтобы устроить им такую встречу, что они побегут, забыв собственные имена, но остановилась на пороге.

Аэлина лежала в своей колыбели, беззащитная и хрупкая. Мысль подпустить этих грубиянов даже на милю к ней была невыносима. Но и оставлять ее одну, даже под защитой дома, я не могла. Мое присутствие было ее самым сильным щитом.

И тогда я решила не встречать угрозу лицом к лицу. Я окружу ею.

Я вышла на опушку, оставаясь невидимой. Охотники уже рубили молодые деревья, прокладывая себе дорогу. Их крики и скрежет железа по дереву резали слух.

Я закрыла глаза и погрузилась в ритм леса. Я не стала создавать разрушительные заклинания или болезненные ловушки. Вместо этого я сплела иллюзию.

Пространство вокруг незваных гостей сжалось. Деревья, которые они только что рубили, оказались позади них. Тропинка, по которой они пришли, исчезла, замещенная непроходимой стеной колючего кустарника, которого минуту назад не было. Солнце скрылось behind густым туманом, и воздух стал влажным и холодным.

— Что за черт?! — крикнул один из них. — Мы же только что были здесь!

— Это проклятое место! — вторил ему другой, сжимая топор так, что костяшки побелели.

Они начали метаться, но с каждым шагом запутывались сильнее. Я направляла их по кругу, заставляя снова и снова возвращаться на одно и то же место. Шепот, который я вплела в туман, нашептывал им об их самых темных страхах — о заточениях в темницах, о болезнях, о потере всего, что им дорого.

Вскоре их уверенность сменилась паникой, а затем животным ужасом. Они бросили свои инструменты и побежали, куда глядели глаза, рыча от страха.