А она уже бережет взрослого мужчину, потому что боится причинить ему боль.

— Лиз, — сказала я тихо. — Твой папа очень сильный. Но это не значит, что ты должна защищать его от правды.

— А если он подумает, что я слабая?

— Тогда я лично стукну его чем-нибудь тяжелым.

Уголок ее рта дрогнул.

— Чем?

— Ну… у меня есть образец декоративного кирпича. Довольно увесистый.

Она хихикнула.

Слава богу.

— Знаешь, — сказала я, пересаживаясь ближе, — когда взрослые уходят, дети почти всегда думают, что причина в них. Это как болезнь такая — мозг сразу ищет, что в тебе было не так.

Лиза смотрела внимательно.

— А на самом деле?

— А на самом деле взрослые очень часто уходят по своим причинам. Из-за своей слабости. Глупости. Страха. Эгоизма. Но детям от этого не легче, потому что они все равно чувствуют себя брошенными.

— Тебя тоже бросали?

Я усмехнулась.

— Да.

— И ты думала, что дело в тебе?

— Конечно.

— А потом?

— А потом поняла, что дело было просто в человеке, который не сумел быть рядом так, как мне было нужно.

Она переваривала это серьезно, как взрослая.

— Значит, если мама ушла, это не потому, что я плохая?

— Нет.

— И если ты вдруг когда-нибудь…

Она замолчала.

Я взяла ее за руку.

Маленькая.

Теплая.

Напряженная.

— Лиза. Посмотри на меня.

Она подняла глаза.

— Я не могу обещать тебе, что в жизни никогда ничего не изменится. Потому что жизнь — вредная штука. Но я могу обещать другое.

— Что?

— Что не исчезну молча. Не сделаю вид, будто тебя можно просто вычеркнуть. И никогда, слышишь, никогда не дам тебе подумать, что с тобой что-то не так.

У нее задрожали губы.

И вот тогда она впервые сама потянулась ко мне.

Залезла ко мне на колени, уткнулась лицом в шею и прошептала:

— Можно я буду считать тебя… ну… своей?

Все.

После этого мне оставалось только держаться, чтобы не разреветься вместе с ней.

Я обняла ее крепче.

— Можно.

— Даже если папа тебя замучает?

— Особенно если он меня замучает.

— Он может, — очень серьезно сказала Лиза.

— Я уже заметила.

Она тихо засмеялась сквозь слезы.

А у двери, как выяснилось позже, все это время стоял Матвей.

И слышал.

Не все, надеюсь.

Но достаточно.

Потому что когда я уложила Лизу, укрыла ее одеялом и вышла в коридор, он просто обнял меня без слов.

Лбом прижался к моему виску.

И я почувствовала — у него дрожат руки.

На следующее утро Яна приехала без предупреждения.

Уже за одно это я хотела выставить ей счет за моральный ущерб.

Я как раз сидела на кухне в футболке Матвея — да, все-таки дошла и до этой стадии — и пила кофе, пока сам хозяин дома пытался параллельно жарить омлет и отвечать на рабочие сообщения.

Это, между прочим, было одно из самых интимных зрелищ в моей жизни.

Не поцелуи.

Не признания.

А взрослый любимый мужчина, босиком, сонный, сердитый на телефон, готовит завтрак для дочери и при этом время от времени касается тебя то плечом, то ладонью, просто потому что не может не касаться.

Лиза сидела за столом с учебником и делала вид, что читает.

На деле — наблюдала за нами обоими с видом очень опытного следователя.

— Ты опять положил слишком много соли, — сообщила она.

— Неправда.

— Правда. Арина, скажи ему.

— Я пока не пробовала, — дипломатично ответила я.

— То есть ты все-таки допускаешь, что я могу ошибиться?

— Матвей, ты живой человек. Поразительно, но да.

— Ей просто нравится тебя дразнить, — сказала Лиза. — Я уже поняла.

— Вот спасибо, — пробормотал он.

И в этот момент раздался звонок в дверь.

Матвей нахмурился.

— Кого принесло в такую рань?

— Если это строитель, я в него некрашеным фасадом швырну, — сообщила я.

— У тебя милые угрозы по утрам.

— Это потому что я еще кофе не допила.

Матвей пошел открывать.

Я услышала голос Яны раньше, чем увидела ее.

— Доброе утро. Прости, что без звонка, мне нужно срочно…

Я закрыла глаза.

Нет.

Только не сегодня.