Только не в мою ночь, плавно перешедшую в утро.

Когда она вошла на кухню и увидела меня в его футболке, мир на секунду стал прекраснее.

Просто потому, что выражение ее лица было бесценно.

Не истерика.

Не скандал.

Хуже.

Идеально воспитанное потрясение.

— О, — сказала Яна. — Я, кажется, не вовремя.

Лиза подняла голову от учебника и очень спокойно уточнила:

— А ты когда-нибудь вообще вовремя?

Я едва не подавилась кофе.

Матвей прикрыл рот ладонью.

Якобы кашлянул.

На деле — прятал улыбку.

— Доброе утро, Яна, — сказала я самым ровным тоном. — Кофе будешь? Или ты питаешься только чужими нервами?

— Как остроумно, — мягко ответила она.

— Как заслужила.

— Девочки, — предостерегающе произнес Матвей.

— Что? — невинно переспросили мы с Яной почти хором.

Лиза закатила глаза так выразительно, что я почувствовала себя частью женского клуба “доведи папу до микроинфаркта”.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала Яна, обращаясь к Матвею. — Наедине.

— Говори здесь.

— Это касается фонда.

— Значит, Арина может слышать.

Я перевела взгляд на него.

О.

Вот это уже серьезно.

Яна тоже это поняла.

И это ей не понравилось.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Речь о спонсоре на детский корпус. Тот, с кем ты должен подписывать контракт в понедельник, передумал.

Матвей моментально перестал быть домашним.

Собрался.

Потемнел.

Весь словно щелкнул обратно в режим “решать проблему”.

— Почему?

— Потому что ему кто-то показал старые материалы по одному из прошлых объектов. С намеком на финансовые нарушения.

Я выпрямилась.

— Какие именно материалы?

Яна перевела на меня взгляд.

— Тебя это теперь тоже касается?

— Если речь о проекте для детей, который мы все тянем, то да.

— Неужели.

Матвей даже не повернулся к ней.

— Яна.

— Что? Я просто пытаюсь понять границы вовлеченности.

Я встала.

Очень спокойно.

Потому что когда я по-настоящему злюсь, голос у меня всегда становится тихим.

— Тогда пойми сразу. Если ты сейчас намекаешь, что я здесь временная декоративная единица, лучше перестань. Мы обе знаем, что это уже не так.

В кухне стало тихо.

Лиза перевела взгляд с меня на Яну, потом на отца, и с явным интересом откусила тост.

— Хорошо, — сказала Яна, выпрямив спину. — Тогда скажу прямо. Я считаю, что все это очень не вовремя. Матвею сейчас не до… личной драмы. У него дом, ребенок, объект и риск потерять финансирование. И если ты правда заботишься о нем, то должна понимать, когда стоит отойти в сторону.

Ох.

Вот и удар.

Я даже почувствовала его физически — как если бы кто-то вдруг толкнул под ребра.

Но ответить я не успела.

Матвей развернулся к ней так резко, что даже Яна отступила на полшага.

— Никогда, — сказал он тихо, — не смей говорить с ней в таком тоне в моем доме. Ты меня поняла?

Яна побледнела.

— Я просто…

— Нет. Ты не “просто”. Ты сейчас решила, что можешь расставлять людей по местам в моей жизни. Так вот — не можешь.

— Матвей…

— Если ты хочешь помочь с фондом — помогай. Если нет — дверь ты знаешь.

Тишина стала почти звенящей.

Я смотрела на него и понимала сразу две вещи:

1. мне больно от слов Яны, потому что где-то глубоко они попали в мой собственный страх;

2. и в то же время я люблю этого мужчину еще сильнее за то, как он сейчас встал между мной и этой попыткой унизить.

Яна сжала губы.

Потом коротко кивнула.

— Хорошо. Я поняла.

И ушла.

Лиза проводила дверь задумчивым взглядом.

Потом посмотрела на нас и сказала:

— У вас тут очень сложный сериал.

— Ешь омлет, — хором ответили мы с Матвеем.

Она довольно хмыкнула.

А я вдруг почувствовала, что хочу остаться здесь.

Не на ночь.

Не на пару дней.

А всерьез.

Опасная мысль.

Самая опасная из всех.

После завтрака Лизу увезли в школу.

Матвей почти сразу заперся в кабинете — звонил, ругался, выяснял, кто и зачем полез в прошлые документы, откуда пошла утечка и как вытаскивать контракт обратно на берег.