Шрифт:
Утром все завертелось так быстро, что кофе я пила уже в машине по пути в фонд.
План был простой и наглый:
не дать инвестору слить проект.
Сделать так, чтобы отказ от детского онко-корпуса стал для него токсичным публично.
Не скандально. Не базарно. Умно.
Саша сначала ахала, потом крестилась, потом говорила:
— Господи, это ж почти шантаж.
На что я честно отвечала:
— Нет, это правильное освещение морально сомнительных решений.
Матвей в такие моменты смотрел на меня с опасным уважением.
И, кажется, все сильнее убеждался, что связываться со мной следовало только с письменного согласия адвоката и каске.
К полудню был готов пресс-релиз от фонда о запуске важнейшего этапа проекта.
К часу — договоренность с профильным изданием.
К двум — осторожный слух, пущенный через нужных людей, что объект идет под личным контролем нескольких известных благотворителей.
А к трем мы уже сидели в переговорной и ждали инвестора.
Я формально вообще не должна была там находиться.
Но Матвей сказал:
— Ты идешь со мной.
И я не спорила.
Инвестор оказался мужчиной лет шестидесяти с гладким лицом, дорогими часами и тяжелым взглядом человека, который привык решать все только в пользу собственной выгоды.
Он сел напротив нас и с ходу сказал:
— Не люблю давление, Матвей Андреевич.
— А я не люблю подковерную грязь, — спокойно ответил Матвей. — Но, как видите, жизнь полна компромиссов.
Ох.
Началось.
Я сидела чуть сбоку, с папкой и планшетом, и молчала.
Ровно до того момента, пока инвестор не перевел взгляд на меня.
— А вы, собственно, кто?
Я улыбнулась.
— Человек, который очень хорошо умеет объяснять обществу, почему красивые взрослые дяди вдруг решили не строить детский корпус.
Матвей даже не повернул головы.
Но я почти физически почувствовала его внутреннее “браво”.
Инвестор нахмурился.
— Это угроза?
— Нет, — сказала я мягко. — Это напоминание, что у любого решения есть не только юридические, но и репутационные последствия.
Матвей подался вперед.
— У меня чистые документы. Чистая история по этому объекту. И команда, которая сдаст корпус качественно и в срок. Если вы сейчас пойдете на поводу у вброса конкурентов, вы не обезопасите себя. Вы просто покажете, что вами можно управлять через страх.
Тон у него был убийственно спокойный.
У инвестора дернулась щека.
Хороший знак.
Я добавила уже совсем тихо:
— А еще это детский онко-корпус. Люди удивительно плохо прощают мужчинам в костюмах решения, после которых страдают больные дети.
Повисла тишина.
Тягучая.
Опасная.
Та самая, в которой кто-то либо отступает, либо ломает стол.
Наконец инвестор медленно выдохнул.
— Вы оба крайне неприятные люди.
— Спасибо, — ответили мы с Матвеем одновременно.
Он посмотрел на нас и вдруг коротко рассмеялся.
— Ладно. Контракт остается. Но, Громов, если подведете…
— Не подведу, — отрезал Матвей.
Когда за инвестором закрылась дверь, мы остались в переговорной вдвоем.
Я не сразу поняла, что улыбаюсь как идиотка.
— Мы это сделали, — выдохнула я.
Матвей встал.
Обошел стол.
Подошел ко мне вплотную.
— Мы это сделали, — повторил он.
И поцеловал меня прямо там.
В пустой переговорной.
Посреди бумаг.
После победы.
Боже, как же это было правильно.
Глава 24
Вечером он увез меня не домой.
То есть формально — домой.
Но не в дом за городом и не ко мне в квартиру.
А в то место, где все началось.
К той самой кофейне, у которой мы когда-то столкнулись под дождем и немедленно захотели больше никогда не видеть друг друга.
Я вышла из машины и остановилась, глядя на знакомое крыльцо.
— Ты серьезно? — спросила я.
— Более чем.
— Это очень подозрительно.
— Я старался.
— Матвей…
— Идем.
Внутри было почти пусто. Поздний вечер, мягкий свет, корица, кофе и музыка, которую опять хотелось оставить играть навсегда.
Он выбрал столик у окна.