Он прижал меня к себе мгновенно.

Так, будто держался до последнего, а теперь наконец можно.

— Рассказывай, — тихо сказала я.

— Конкуренты вытаскивают старую историю, в которой я отказался подписывать липовые акты по объекту. Тогда выиграл, но осадок остался. Сейчас этим качают инвестора: мол, Громов конфликтный, токсичный, неуправляемый. Для бизнеса это страшилка. Ему проще отдать корпус другому, более… гибкому.

— То есть более продажному.

— Да.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.

— И что ты будешь делать?

— Драться.

— Хорошо.

Он почти улыбнулся.

— И все?

— А что еще ты ожидал услышать? “Бедный ты мой, мир к тебе несправедлив”?

— Иногда было бы приятно.

— Перебьешься. — Я взяла со стола один из листов. — Где слабое место у них?

Матвей прищурился.

— Что?

— Ты сказал, они давят на репутацию. Значит, боятся публичности. Если корпус детский, онко, благотворительный — инвестору будет неприятно выглядеть человеком, который слил проект ради мутной интриги конкурентов. Нужен правильный свет.

Он смотрел на меня все внимательнее.

— Ты сейчас предлагаешь мне информационную атаку?

— Я сейчас предлагаю тебе вспомнить, что ты не один, и начать думать не как раненный волк, а как мужчина с сильной командой.

— Арина…

— Что?

— Выходи за меня замуж.

Я уставилась на него.

— Прямо сейчас? На фоне финансовой войны?

— Да.

— Ты ненормальный.

— Да.

— Я тут тебе стратегию спасения проекта предлагаю!

— А я в этот момент понимаю, что люблю тебя так сильно, что даже на грани катастрофы хочу только одного — чтобы ты была официально моей.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Это худшее и лучшее предложение в истории человечества.

— Тогда?

— Тогда сначала спасаем корпус, Громов. А потом вернемся к вопросу о твоем психическом здоровье.

Он рассмеялся.

По-настоящему.

Первый раз за этот вечер, наверное.

И я поняла:

вот для этого и приходят.

Не только целовать.

Не только любить.

А еще и вытаскивать друг друга за шиворот из самых темных часов.

Мы вернулись домой в третьем часу ночи.

И нет, это не была та романтическая ночь, которую обычно рисует женское воображение после признаний, объятий и внезапных предложений руки, сердца и официальной прописки в мужской душе.

Мы ехали молча, обсуждали стратегию, спорили о формулировках, звонили то юристу, то Саше из фонда, то кому-то из пресс-службы, и к дому подъехали в том особом состоянии усталости, когда мозг еще работает, а тело уже хочет лечь где угодно, хоть в прихожей на коврике.

Но я была счастлива.

Как бы безумно это ни звучало.

Потому что никогда еще не чувствовала себя так правильно рядом с мужчиной — не на ужине, не в красивом платье, не в поцелуе, а именно в работе локтем к локтю, в общем “мы”, в живом партнерстве против мира.

Это оказалось куда интимнее любой страсти.

Уже в доме, когда мы тихо поднялись на второй этаж, стараясь не шуметь, Матвей вдруг остановился в коридоре и взял меня за руку.

— Что? — шепотом спросила я.

Он посмотрел на меня в полумраке так, что сердце сразу сбилось.

— Спасибо.

— Опять?

— Да.

— Я ведь просила…

— Знаю. Но сейчас все равно скажу.

И прежде чем я успела возмутиться, он наклонился и поцеловал меня.

Не жадно.

Не резко.

Медленно.

Нежно.

С усталостью и таким количеством чувства, что у меня внутри все моментально стало мягким.

— Спать, — прошептала я ему в губы, иначе мы точно не дошли бы до своих кроватей.

— В мою комнату, — уточнил он.

— Матвей.

— Что?

— У тебя дочь за стенкой, инвестор на грани истерики, а ты все равно безнадежно мужчина.

— А ты все равно безнадежно моя женщина.

Господи.

Я ткнулась носом в его плечо, чтобы скрыть улыбку.

— Иди уже. Завтра большой день.

— Сегодня.

— Тем более.

Он отпустил меня только у двери гостевой.

Хотя оба понимали, что между “гостевая” и “его спальня” теперь всего лишь вопрос времени и остатков приличия.