Джо задыхается — он лежит плашмя на спине, на столе, и когда зрение проясняется, он смотрит вниз — к животу, к источнику теперь невыносимо жгучей боли.

Руки мужчины в хирургических перчатках, залитых кровью, поднимают кишки Джо из огромной раны в животе — как горсть мокрых красных змей — и тащат в рот. Он жуёт и жуёт — пожирает Джо с лихорадочной, исступлённой интенсивностью, челюсть и зубы рвут и тянут и хлюпают, как будто тот неиссякаем.

Джо пытается кричать — рот не открывается.

Резкая боль тянет края губ, зашитых наглухо — хирургическая нить пропущена сквозь кровавые дырочки в коже лица. Всё, что ему удаётся, — приглушённый стон.

Мужчина над ним не замечает. Не моргает. Нисколько не отвлекается от отчаянного пожирания.

О боже, он поедает Джо живым.

Нет — он поедает жизнь Джо.

Изнутри и снаружи всё, чем он является и чем мог бы когда-либо стать, — поглощается, чтобы питать этот маниакальный ритуал.

Только руки Джо не привязаны. И ноги тоже.

Никто не ждал, что он проснётся.

Все ожидали, что он будет там, где был: в бесконечном цикле работы, телевизора, сна и интернет-рилсов — пока его пожирают.

Он скашивает взгляд вправо — на окровавленный нож, которым, должно быть, вскрыли его.

Преодолевая крайность боли в животе и невыносимое желание вырвать, он изо всех сил бьёт коленом вверх. Удар приходится мужчине в лицо — тот шатается, отступает — кровавая кишка болтается с губ.

Глаза его выпучиваются — яростные.

Джо хватает нож — и колоссальным скручиванием сломанного тела вгоняет его прямо в горло мужчины.

Тот захлёбывается — хватается за рану — и падает на пол. Неприятный рывок кишок, наполовину ещё болтающихся у него во рту, бросает Джо вперёд.

Хватаясь за выпадающие внутренности обеими руками — как за скользкое, копошащееся дитя, — Джо лихорадочно оглядывается вокруг: губы зашиты, он пытается понять, что, мать его, делать дальше.

СЕМЬ

Зажимая вываливающиеся кишки, Джо прижимается спиной к стене и опускается на пол. Кровь течёт сквозь пальцы — на брюки, на ботинки, на вытертый линолеум. Почему он ещё жив? Что происходит?

В памяти — целая прожитая жизнь. Почти тридцать лет работы, распорядка и пустоты сталкиваются с реальностью настоящего момента: он всё ещё в двадцатых, всё ещё заперт в этом кошмаре здания.

И всё же, несмотря на чудовищную рану в животе, от которой горит невыносимо, он каким-то образом — невозможно — бодрствует и в сознании. Он должен был потерять сознание от потери такого количества крови — но нет.

Он жив. Он молод. Впереди ещё столько времени.

Но сначала нужно выжить. Выбраться.

Джо дико оглядывается по комнате — стараясь не смотреть на подёргивающееся тело громилы на полу.

Вдоль стен — стеклянные шкафы со стеклянными банками с какими-то странными жидкостями. В некоторых — что-то похожее на органы. Рядом — ряды пробирок и пипеток, иглы и флаконы. Под ними — ящики.

Держа внутренности одной рукой, он поднимается на ноги и добирается до ящиков, открывает один за другим. В первом — немаркированные таблетки, потом набор сверкающих скальпелей. В другом — ещё таблетки. Третий — джекпот: толстые рулоны бинта с лейкопластырем и металлическими зажимами.

Морщась от боли и стараясь ничего не уронить, он обматывает живот бинтом — слой за слоем. Тот стягивается, образуя вторую кожу; он фиксирует её зажимами и лейкопластырем.

Жгучая боль никуда не делась — но внутренности больше не вываливаются. Берёт победы там, где они есть.

Затем берёт скальпель — намеренно встав так, чтобы окровавленный труп того, что питалось им, оставался за спиной. Осторожно касается рта.

Нащупывает проволоку, стягивающую губы. Каждый инстинкт кричит: рвани шире, вырвись из этого принудительного намордника — но он чувствует дыры в губах и знает: проволока разорвёт их, как твёрдый сыр на тёрке.

Прижимает скальпель к проволоке. Металл толстый — скальпель не лучший инструмент для этого, — но ничего другого нет. Осторожно водит им туда-сюда — стараясь не задеть губы или язык. Без зеркала это почти невозможно.

По щекам стекают слёзы — соль жжёт раны, когда вода касается губ. Первая проволока поддаётся — но рука скользит по рту, и он насчитывает ещё двенадцать.

Одну за другой он режет.

Он не знает, сколько это занимает — но когда добирается до последних, в груди разгорается жгучий жар.