— Люблю, — сказала она. — Безумно. По-дурацки. Как в книгах не пишут.

Лера помолчала. Потом горько усмехнулась:

— Вы, журналистки, вообще чокнутые.

— Это я уже поняла, — ответила Саша.

Они обнялись снова. И больше не говорили об этом.

Светлана сидела в СИЗО два месяца.

Максим не приходил к ней. Не звонил. Не отвечал на письма, которых было много — сначала гневные, потом просящие, потом смиренные.

На суд он пришёл. Сел в первом ряду, рядом с Сашей.

Светлана выглядела плохо — похудела, состарилась, глаза запали. Увидела Максима — и остановилась.

— Ты пришёл, — сказала она тихо. — Я думала, не придёшь.

— Пришёл, — ответил он. — Посмотреть, как правосудие свершается.

— Ты всегда был жестоким.

— Нет, — сказал он. — Я всегда был справедливым.

Судья огласила приговор — четыре года условно с испытательным сроком. Светлана осталась на свободе, но без права приближаться к Саше и Лере.

— Ты доволен? — спросила Светлана, когда её выводили из зала.

— Нет, — ответил Максим. — Но это не моя победа. Это твоя потеря.

Они встретились взглядами — два хищника, которые делили одну клетку двадцать лет. А потом Светлана ушла.

Максим взял Сашу за руку:

— Всё кончено.

— Всё кончено, — повторила она.

Но знала, что это неправда.

Кирилл всё ещё был в клинике. Светлана всё ещё была жива и свободна. А они — они были вместе, под прицелом прошлого, которое не собиралось отпускать.

Но сейчас — в этом зале, в эту минуту — Саша позволила себе поверить в лучшее.

Март пришёл неожиданно.

Ещё вчера за окном лежал снег — грязный, рыхлый, умирающий. А сегодня утром Саша открыла глаза и услышала капель. Звонкую, весёлую, настойчивую. Вода стекала с крыши, с веток, с карнизов — и в этом звуке было что-то освобождающее.

Она повернулась на кровати. Максим ещё спал — разметавшись по подушке, тяжело дыша, накрыв её своей рукой, как будто боялся, что она исчезнет даже во сне.

— Максим, — прошептала она.

— М-м-м?

— Весна.

Он открыл один глаз. Серый, мутный со сна.

— Весна? Уже?

— Уже.

Он притянул её к себе, уткнулся носом в её макушку.

— Тогда не вставай. Отпразднуем.

— Как?

— Лежа, — сказал он и поцеловал её в шею.

Она засмеялась — тихо, счастливо — и позволила себе остаться.

Весна принесла с собой ветер перемен.

Кирилл вышел из клиники. Не потому, что вылечился — потому что срок реабилитации подошёл к концу. Он был трезв, спокоен и пугающе рассудителен.

— Я хочу встретиться, — сказал он отцу по телефону. — Поговорить. Без криков. Без скандалов.

Максим помолчал. Посмотрел на Сашу — она сидела в кресле, читала книгу, но он знал, что она слушает.

— Хорошо, — ответил Максим. — Где?

— В твоём доме. При ней. Я хочу извиниться.

Саша подняла глаза. В них не было страха — только удивление.

— Он хочет прийти сюда, — сказал Максим, прикрыв телефон рукой. — Сказал, что извиниться.

— Ты веришь ему?

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу дать шанс. Если ты не против.

Она отложила книгу.

— Пусть приходит.

Кирилл приехал в воскресенье после обеда.

Саша увидела его из окна — вышел из машины, огляделся, поправил куртку. Похудевший, бледный, с затравленным взглядом человека, который долго сидел взаперти. Но глаза — ясные. Никакой мути, никакой пустоты.

Максим открыл дверь сам. Они посмотрели друг на друга — отец и сын, разделённые пропастью, которую не перепрыгнуть, но можно попытаться обойти.

— Здравствуй, папа, — сказал Кирилл. Голос — ровный, без вызова.

— Здравствуй, — ответил Максим.

Кирилл перевёл взгляд на Сашу, которая стояла в гостиной у камина. Она не спряталась. Не отвернулась. Смотрела прямо — спокойно, почти отстранённо.

— Саша, — сказал Кирилл. — Я… — он замолчал, сжал губы. Похоже, слова давались ему тяжело. — Я приношу тебе свои извинения. За ту ночь. За всё. Ты не заслужила того, что я… что я сделал.

— Спасибо, — ответила Саша. Не «прощаю». Не «забудем». Просто — спасибо.

Кирилл кивнул, будто ожидал именно этого.