Шрифт:
В машине Саша скинула туфли, откинулась на сиденье и закрыла глаза. Голова гудела от шампанского, от музыки, от сотен лиц, которые она запомнила — и тут же забыла.
— Устала? — спросил Максим.
— Очень, — ответила она.
— Я тоже, — он взял её за руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. — Но это того стоило.
— Чего?
— Теперь все знают, что ты — моя.
Она открыла глаза, посмотрела на него.
— А ты — мой?
— Твой, — ответил он. — Весь. Без остатка.
Она улыбнулась и придвинулась ближе, положила голову ему на плечо.
За окном летел снег. Москва провожала их огнями.
И Саша подумала, что, возможно, это и есть счастье. Не бриллианты, не платья, не балы. А просто — быть рядом. Дышать одним воздухом. Знать, что завтра он проснётся рядом, обнимет и спросит, какие у неё планы.
И ответить: «Ты».
Глава 11
Они встретили Новый год вдвоём.
Саша настояла: никаких партнёров, никаких светских раутов, никаких чужих людей. Только они. Только камин, ёлка, шампанское и старые советские фильмы, которые она заставила его смотреть.
— И ради этого я отказался от ужина с губернатором? — проворчал Максим, когда на экране появился «Ирония судьбы».
— Ради этого, — ответила Саша, кутаясь в его халат и потягивая глинтвейн. — Ты не представляешь, как сильно облажался.
— Уверен, что представляю, — он придвинулся ближе, обнял её за плечи. — Но ради тебя — готов смотреть даже это.
— Это шедевр!
— Это два часа какой-то женщины, которая ходит по чужой квартире и пьёт чужой коньяк.
— Ты просто эстетически неразвит.
— А ты — невыносима, — он поцеловал её в висок. — Но это мне в тебе и нравится.
В двенадцать они чокнулись бокалами под бой курантов. Саша загадала желание — самое простое и самое невозможное. Чтобы так было всегда. Чтобы он всегда смотрел на неё так — как сейчас, с нежностью, усталостью и благодарностью.
— С Новым годом, Саша, — сказал он.
— С Новым годом, Максим, — ответила она.
А потом они занимались любовью у камина — медленно, долго, как будто прощаясь с чем-то и начиная что-то новое. И когда всё кончилось, Саша лежала на ковре, глядя на огонь, и чувствовала, как внутри растёт что-то большое, тёплое, пугающее.
Она боялась назвать это словом «навсегда». Но думала именно о нём.
Январь выдался тяжёлым.
Кирилл начал звонить чаще. Не просил — требовал. Требовал, чтобы отец забрал его из клиники, потому что «там дурдом», потому что «врачи — козлы», потому что «я не псих». Максим слушал, молчал, а потом говорил одно и то же.
— Лечись. Потом поговорим.
— Ты меня бросаешь из-за этой шлюхи! — кричал Кирилл. — Я твой сын!
— Ты — мой сын, — спокойно отвечал Максим. — Поэтому ты жив. Поэтому ты в клинике, а не в тюрьме. Поэтому у тебя есть шанс. Не прожигай его.
Кирилл бросал трубку. Максим сидел, сжимая телефон, и смотрел в одну точку.
Саша замечала эти звонки — по его лицу, по тому, как он становился тише, злее, дальше. Она не лезла. Садилась рядом, брала за руку, молчала. Иногда это было лучше любых слов.
— Спасибо, — сказал он однажды.
— За что?
— Что не спрашиваешь.
— Я могу спросить, если хочешь.
— Не хочу. Расскажу сам, когда буду готов.
Она кивнула. И не спрашивала.
В середине января пришло письмо.
Не электронное — бумажное, в конверте, опущенном в почтовый ящик дома. Без обратного адреса. Без подписи.
Саша нашла его утром, когда выходила на учёбу. Конверт лежал прямо на коврике, на видном месте. Крупный, плотный, дорогой.
Она открыла дрожащими пальцами.
Внутри был один листок. Четыре строчки, напечатанные на принтере.
«Ты думаешь, он твой? Он ничей. Он — чудовище, которое пожирает всех, кто к нему приближается. Ты — следующая. Беги, пока можешь».
Без подписи. Но Саша знала, кто.
Она скомкала письмо, сунула в карман и пошла на учёбу. Не сказала Максиму. Не сказала охране. Спрятала в ящик стола вместе с другими документами — туда, где он не заглядывал.
Она не хотела его пугать. Не хотела новой войны. Хотела тишины.
Но тишина не наступала.
Через неделю пропала Лера.
Саша узнала об этом на лекции — Лера не пришла, не ответила на сообщения, не взяла трубку. Её телефон молчал. Соцсети — тоже.