Шрифт:
— Я его не боюсь, — сказала Саша.
— А зря, — Светлана наклонилась вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Он любит вас? Возможно. Сейчас. Но он разлюбит. И тогда вы пожалеете, что родились на свет.
— Зачем вы пришли? — спросила Саша, чувствуя, как руки начинают дрожать.
— Чтобы дать вам шанс, — Светлана встала, одёрнула пальто. — Уходите. Пока он не сделал вам больно. Пока ещё не поздно.
— Я не уйду, — сказала Саша.
Светлана посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулась — и в этой усмешке было что-то от матери Кирилла, от той же пустой, жестокой насмешки.
— Тогда пеняйте на себя, — сказала она. — Он убьёт вас, Александра. Медленно. Сначала вашу душу. Потом — всё остальное.
Она развернулась и вышла, не прощаясь.
Саша сидела в пустой гостиной, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри — там, где только начало зарождаться что-то тёплое и хрупкое — появляется трещина.
«Чудовище», — вспомнила она свои слова. Свои, сказанные ему в ночь после ужина. «Ты чудовище».
А что, если Светлана права?
Что, если она и правда — дура?
Она не рассказала Максиму о визите.
Когда он вернулся — поздно, уставший, пахнущий виски и табаком — она улыбнулась, поцеловала, помогла раздеться. Сказала, что всё хорошо. Что она просто устала.
Он поверил.
Или сделал вид, что поверил.
А ночью, когда он заснул, Саша долго лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и слушала, как бьётся её сердце.
«Я не уйду», — сказала она Светлане. Но теперь не была уверена, что это правда.
Глава 9
После визита Светланы прошло три дня.
Саша не рассказывала Максиму о разговоре. Сначала — потому что не знала, как начать. Потом — потому что боялась. Боялась, что он скажет: «Она права. Я — чудовище. Уходи». Или, что хуже, промолчит. Или посмотрит на неё тем тяжёлым, изучающим взглядом, в котором она прочитает всё — и не сможет ответить.
Она стала тише.
Меньше спорила. Меньше смеялась. Сидела у окна с книгой, которую не читала, смотрела на ноябрьский дождь и слушала, как внутри что-то медленно, неумолительно замерзает.
Максим заметил. Конечно, заметил.
— Ты какая-то не такая, — сказал он за ужином. — Что случилось?
— Всё нормально, — ответила она, ковыряя вилкой пасту. — Просто устала.
— Ты врёшь.
Она подняла глаза. В его — тревога. Настоящая, не притворная. И это почему-то сделало ей больно.
— Не хочу об этом говорить, — сказала она.
— Саша…
— Пожалуйста, — она отложила вилку. — Не сейчас.
Он замолчал. Сжал челюсть — жест, который она уже выучила. Он делал так, когда сдерживался, когда хотел надавить, но не давал себе.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Не сейчас. Но потом — обязательно.
Она кивнула и вернулась к еде, которую не чувствовала.
Он не знал, что делать.
Первые недели после всей этой истории с Кириллом были похожи на реабилитацию. Он думал, что самое страшное позади. Что теперь — тишина, покой и возможность наконец-то построить то, что он так долго откладывал. Жизнь. С ней.
Но Саша ускользала.
Она была рядом — физически. Спала в его кровати, ела с ним за одним столом, иногда даже смеялась над его шуткам. Но между ними будто выросла стена из оргстекла — прозрачная, но непробиваемая.
Он видел её. Но не чувствовал.
Он пробовал разговоры — она уходила в «нормально» и «устала». Пробовал ласку — она не отстранялась, но и не откликалась так, как раньше. Пробовал подарки — купил ей серьги с бриллиантами (мелкие, изящные, она такие любила). Она поблагодарила, надела и забыла.
Он чувствовал себя беспомощным. Впервые в жизни.
В сорок четыре года, владея империей, управляя тысячами людей, он не знал, как достучаться до девятнадцатилетней девушки.
«Что я делаю не так?» — спрашивал он себя ночами, когда она поворачивалась к нему спиной и делала вид, что спит.
Ответа не было.
На четвёртый день он не выдержал.
Они сидели в гостиной. Саша листала телефон, он смотрел на неё. Потом встал, подошёл, вынул телефон из её рук и поставил на стол.
— Хватит, — сказал он.
Она подняла глаза. В них — удивление и страх.
— Хватит чего? — спросила она.
— Хватит избегать меня. Я хочу знать, что происходит. Сейчас.
— Я же сказала — ничего.
— Ты врёшь, — он сел напротив, на низкий пуф, чтобы их глаза были на одном уровне. — И ты врёшь плохо. Я знаю тебя, Саша. Я знаю, когда ты счастлива, а когда — нет. Сейчас — нет. И я хочу знать почему. Я имею право.