Я мысленно позвал ее, но не приказом и не командой. Просто позвал.

Виа…

И она пошла.

Сначала это была лишь тонкая, осторожная струйка ее ощущений. Когда я помогал ей перебороть черную живу, — она знала зачем это, — я ее спасал. А сейчас ей было не совсем понятно, что я хочу и зачем нужно слияние.

Я почувствовал как через меня прошел первый импульс ее сознания, ощущений и восприятия. Я почувствовал как она ощущает мою кожу через сотни мелких ворсинок на ее собственной поверхности. Я для нее пах живой так густо и насыщенно, что не будь у нас связь, она бы набросилась на меня, как в нашу первую встречу.

А следом произошло Слияние. Оно было не такое как с дубом: я не мог не сравнивать это — слишком сильны были впечатления вчерашнего дня. Тогда мое сознание растворялось в чём-то огромном, древнем, я был там пылинкой, песчинкой, упавшей в воды глубокого озера, и оттого мне приходилось бороться, чтобы не утонуть.

С Виа всё было иначе.

Передо мной развернулась серия странных, отрывистых ощущений лианы.

Я ощутил ее голод — бесконечный, утоляемый лишь на время. Постоянный голод был частью ее жизни, ее природой. Даже когда она была сыта, в самой глубине её ощущений сидело это: «надо ещё», «надо запасать», «надо расти».

После этого я ощутил то, как она чувствует мир.

Сквозь закрытые веки я «видел» Грэма за стеной, — чуть размытое, тёплое пятно, где ярче всего была грудная клетка. Потом я видел Шлепу во дворе — маленький, нервно подвижный комочек тепла. Видел Седого — еще меньший сгусток жизни, он спал, поэтому пульсация его была очень медленной. После увидел улитку — едва заметное, мерцающее холодком пятнышко с одной горячей точкой внутри — ее живосветом-панцирем. Я ощутил вибрации воздуха, которые Виа улавливала и это было для нее еще одним способом получения информации о мире.

И я ощутил шипы. Они были как продолжение моих собственных мышц. Я почти физически почувствовал, как могу напрячь любой из них, выдвинуть, втянуть, сжать. Это было как обнаружить у себя ещё две сотни пальцев, о которых ты раньше не знал.

Ничего себе… — подумал я.

Насколько близко тело Виа я еще никогда не ощущал. Это был наш самый близкий контакт за все время.

Я тут же понял — она тоже сейчас видит меня изнутри. И она не была к этому готова — ей было…страшно. Она поняла, к чему всё идет. Это для меня были проценты взаимодействия, а для нее это было другое.

В ней резко возник страх потерять себя, страх, что ее охотничью самость, ее право быть голодной хищницей сейчас отнимут. Стенки больше не было, а значит и ее защиты тоже. Я был внутри ее природы, и она это поняла. Как поняла и то, что я намного сильнее, и могу в любой момент сделать всё, что захочу.

Она вспомнила. Через связь меня прошило тем самым моментом в Кромке, когда она пыталась меня убить. Я увидел себя ее глазами: большой сгусток жизни, сияющий ярко-зеленой живой, от которого невозможно отказаться, который хочешь поглотить. И я был существом, которое сломало ее волю. Она это помнила и это оставило в ней подспудный страх, что я сделаю больше.

Она вздрогнула и я почувствовал, как ее отростки сжались. Она как бы инстинктивно съежилась как зверёк, прижатый к стене, забивающийся поглубже в угол.

А глубже-то уже некуда.

Тише, тише… — мысленно сказал я.

И тут же понял — нельзя давить. Ни в коем случае нельзя!

Более того, я как-то отчетливо понял, что если сейчас навалюсь, продавлю ее страх волей, потребую подчинения — она треснет. Так же, как трескаются Дары у гнилодарцев. У Виа не было Дара, но была воля. Ее можно было как подавить, так и сломать. И это было новостью для меня. Я-то думал, что воля растения неубиваема, что ее можно перекормить, мучить тренировками, что можно слить с дубом или железной корой и ничего ей не сделается. А оказывается есть способ ее сломать, и этот способ — я сам. Моя воля.

Значит ни подавлять, ни ломать я не могу — иначе я ее просто потеряю.

Тут требовалось что-то радикально другое. Связь не может держаться на насилии, иначе она так и не перевалит за сто процентов. Сто процентов — это качественное изменение связи, а не просто цифры.

Хорошо, что понял вовремя.

Я отодвинулся от ее «сознания» на шаг, словно бы давая ей немного воздуха. Слова тут не помогут, как и приказы. Значит, нужно показать так, чтобы она поняла.

И я начал ей показывать.

Она впервые ощутила меня так же, как я ее. Память хлынула в нее потоком, приходилось стараться, чтобы дать ей избирательные образы, потому что всего потока она бы не выдержала.

Начал с малого. Я показал ей мяту, но не как растение, которое она видела сгустком зеленой жизни, а показал ее с другой стороны. Показал-передал вкус, который я знал в чае, утренний серебристый звон, который бывал по утрам во время ветра, показал поворот листочка к солнцу, и пусть с трудом, но передал запах — что-то совершенной ей незнакомое. Это заставило ее растеряться. Это были не отрывочные образы как раньше, нет, теперь она видела и чувствовала как я, моими глазами, моими органами чувств. Раньше человек был для неё силуэтом, — тёплое пятно с двумя руками, — а сейчас, впервые, она увидела Грэма как Грэма, как личность, как кого-то, кто варит еду, ругается, точит топор. Она увидела Седого как наглого мурлыка, у которого свой характер.