Через связь пришло короткое подтверждение, и вслед за этим легкая обида. Опять.

Я взглянул в свое отражение. Да, даже вот эта легкая обида отразилась на моих глазах легкой вспышкой зелени.

Подавить.

Я приглушил связь и поставил аппараты и трубочки просыхать.

[Контроль проявления Глубокой Связи: +2% (12%).]

Вот как…

В принципе, я так и думал: каждое подавление, каждый волевой контроль должны повышать этот навык. Так и происходило. Кстати, я ведь сразу и не заметил, но строчка «уровень взаимодействия» исчезла, а навык «Глубокая Связь» показывал 2%. Притом, что в начале никаких цифр не было вообще.

Я вздохнул.

Седой уже проснулся и сидел на корыте, наблюдая за моими действиями.

— Надо бы скоро проверить твоих сородичей. — кинул я ему.

— Пи!

— Да, давненько ты не торговался, забудешь свой мурлыкский язык.

Он что-то недовольно прошипел.

Пока разговаривал с Седым, ощутил вспышку от Виа. Она вдруг захотела играть. Именно с Седым.

НЕ СЕЙЧАС.

[Симбионт «Виа»: зачаточное самосознание — 5,3%.]

Ноль три процента из-за того, что она обиделась, и ее хотелки не выполнились. Не удивлен: сознание, вернее, самосознание сложная штука, и формируется из всего опыта существа вообще. Выходит, самосознание у Виа прирастает не от похвалы, и не от еды, а от… сопротивления. От того, что ее собственные желания упираются в чужие. Это, к слову, не так уж и нелогично: человек тоже взрослеет тогда, когда сталкивается с «нельзя». Маленький ребенок — это сплошное «хочу», а вот когда ему говорят «нельзя», и он начинает понимать, что есть он и есть мир со своими правилами, тогда и появляется граница «я».

Рост — это хорошо, а если бы он шел только от «послушных» действий — вообще было бы замечательно. Ладно, на Виа я наблюдаю процесс формирования самосознания и это бесценный опыт, потому что в дальнейшем я могу его использовать для развития других симбионтов.

Я взял корзинку, острый нож и вышел в сад, срезать серебряную мяту.

Скиталец, тем временем, радовался тому, что его отпустили подальше и он не спеша делал большие круги вокруг нашего дома.

Шлепа решил, что его помощь мне не помешает и ходил за мной от куста к кусту. Листьев нужно было много, поэтому срезал минут десять, не меньше, брал большие и развернувшиеся листья, и оставлял мелкие, которые еще вырастут.

Наверное, каждые несколько минут заглядывал в корыто с водой — проверял глаза. Они уже успели как следует потускнеть и всё сияние почти ушло из них. Виа не взбрыкивала, сидела тихо. Крысу я тоже постоянно проверял, хотя, конечно, нужды в этом не было — Виа своим тепловым зрением держала всё под контролем даже в спокойном состоянии.

Я вообще думал о том, что могло ли быть так, что именно мы и спровоцировали Целителя на такие активные действия? Джарл устроил охоту, поймал Шипящего, мы разговорили Клыка, а затем стали уничтожать метки — и это точно пусть и немного, но навредило планам Целителя и того, кто за ним стоит. Меченые крысы — это ответ на наши действия, или это было бы и так, просто позже?

С другой стороны, ведь со стороны Джарла это была лишь ответная реакция на убийство молодого охотника. Это произошло раньше всех наших с Грэмом походов в деревню. Значит, у Целителя были планы и до этого. Может он всё это планировал, просто чуть скорректировал и ускорил распространение этой заразы.

Я вспомнил его бледное лицо и руки, словно в черных перчатках, и черные прожилки у глаз. Глаз, в которых я не видел эмоций. Там не было ни злости, ни радости — только равнодушие. Чем-то его напоминал Хельм, правда гнилодарец всё же был немного несдержаннее и то, что Клык заговорил, заставило его немного запаниковать, как и стычка с Морной.

Так что скорее всего эти оба, — и Целитель, и Хельм, — точно не будут совершать необдуманных поступков. Такие не нападают сразу, а сначала ставят сеть и гонят туда добычу. У меня есть смутное предчувствие, что сейчас происходит то же самое.

Я отставил корзину с срезанной мятой и вошел в дом. Там среди всякого барахла у меня лежал тот самый «пропуск» — подарок Хельма. Кусочек темного, нетленного дерева — гладкий, как полированный камень, размером с ладонь. С тех пор, как я выяснил, что это был следящий артефакт, я просто положил его в доме и постарался забыть. А зря.

Я достал его и взвесил на руке.

Хельм сейчас знает, что я здесь, в этом доме. Казалось бы, что такого? Но это ведь «маяк», и по нему легко послать марионеток или, к примеру, насекомых. С учетом того, что он сотрудничает со всеми сразу, включая Гиблых и Целителя, нам с ним не по пути. Это в первую нашу встречу я еще не знал кто такой Хельм, а теперь, после всего, знаю. Как знаю, что буду помогать Рыхлому, Морне и другим гнилодарцам, вроде Клыка. Значит, пропуск надо убрать и хранить не дома, а где-то подальше, в Кромке. Спрятать. Пожалуй, сегодня если пойду в Кромку, так и поступлю, присмотрю место и воткну туда его.

Я вернулся, пересыпал листья мяты на стол и вышел обратно в сад, продолжать срезать листья. Но мысли не уходили далеко от черных меток. Если вспомнить поход Грэма с алхимиками, то разрушенные метки превращались в черный туман и одной метки хватило, чтобы отправить на койку одного из алхимиков. А значит суть черных меток и Черного Тумана, о котором рассказывал Грэм, одна. Метка — это спрессованная черная жива, а туман — это рассеянная черная жива. Одно превращается в другое. И то и другое токсично для любого Одаренного.