– Встретимся там. Я... я должен сделать это один.
– Если я вообще это сделаю.

– Я позвоню Харли и скажу, чтобы он зарезервировал для нас места на службе.

– Это не совсем то, что я имел в виду под один.

Денвер отшатывается.

– Что?

– Прости. Прозвучало резче, чем я хотел. Мне, правда, нужно обдумать это отдельно от нас. От «Одиннадцать». И от всего Голливуда.

Денвер опускается на колени у кровати, и его губы сжимаются в тонкую линию.

– У меня плохое предчувствие, что если я уйду отсюда, то вообще не увижу тебя сегодня. Каждому позволено горевать по-своему, но гарантирую, что если ты упустишь возможность попрощаться, то будешь сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Я приподнимаюсь на локтях.

– В чем разница между прощанием с ним, одному, без прессы, и прощанием с гробом? Не похоже, что там будет его душа. Это его тело в деревянном ящике, засыпанное землей. Мне не нужно этого видеть.

Денвер берет меня за руку.

– Возможно, это заставит тебя, наконец, смириться с тем, что его больше нет.

Хочется сказать, что мне предстоит пережить еще четыре стадии горя, прежде чем я смогу принять это, но, возможно, он прав. Это может стать шагом вперед.

Я просто не знаю, смогу ли это выдержать.

– Может, я смогу прийти позже и постоять в конце зала. Не хочу привлекать к себе внимание. Я не хочу, чтобы мне пришлось держать себя в руках перед журналистами.

– Прощание будет проходить в саду. Я очень надеюсь, что у тебя получится. Ради тебя.
– Денвер наклоняется и, вставая, целует меня в лоб.
– Позвони, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо?

Мне нужно забыть, но я не думаю, что даже Денвер имеет такую власть надо мной.

Когда Денвер уезжает, я заставляю себя встать и принять душ, на случай, если мне вдруг захочется пойти, но, как уже сказал Денверу, я могу попрощаться с Кэмероном, где бы я ни был. Мне не нужно быть там, где он.

Я не совсем религиозный человек - не верю в Бога, у меня нет веры, - но я верю, что после смерти человека его душа больше не с нами. Куда она уходит? Понятия не имею. Мне нравится идея загробной жизни, но в нее трудно поверить.

Кэмерону было бы наплевать, буду ли я на его похоронах. Он бы сказал мне выпить за него, помолиться, потому что был верующим человеком, и вернуться к работе.

И именно там, под теплыми струями душа Денвера, я, наконец, позволяю себе расплакаться - впервые с тех пор, как это случилось. Я проливал слезы, но до сих пор не рыдал по-настоящему.

Вспоминая последние полтора года, как он приезжал в Монтану, как звонил мне, как постоянно уговаривал вернуться, я вспоминаю голосовое сообщение, которое он оставил несколько недель назад после нашего делового ланча. Я прослушал сообщение, но не удалил его.

Я бросаюсь из душа искать телефон. Одетый только в полотенце, я выхожу на балкон Денвера, откуда открывается вид на Малибу, на воду вдалеке - вид, не сильно отличающийся от того, что я видел в Палос-Вердес. Может, это другой пляж, другой район, но это тот же самый чертов океан, и я испытываю то же чувство одиночества.

Сделав глубокий вдох, я прижимаю телефон к уху и слушаю, что говорит Кэмерон.

«Просто звоню сказать, что рад был тебя сегодня увидеть».

О, черт, может, я не в том состоянии, чтобы это слушать. У меня вырывается всхлип.

«Я так рад, что ты вернулся в Лос-Анджелес. Вы, парни, всегда были моей гордостью и радостью, когда я наблюдал за вами. Возможно, не все было гладко, но думаю, если ты дашь Харли шанс, то сможешь исправить все, что было не так. Тебе просто нужно дать ему шанс».

Последнее, о чем я сейчас думаю, это о возвращении в «Одиннадцать». Должен ли я это Харли? Должен ли я это Кэмерону? Я пытаюсь понять, чего на самом деле хочу от жизни, но, слушая голос мертвеца, все, чего я на самом деле хочу, это перестать страдать.

«Не забывай уделять больше времени старику, пока ты здесь. Я скучаю по всем вам, мальчики, и полон решимости собрать всех вас в одной комнате. Я просто знаю, что волшебство вспыхнет снова».