— Ты прав. Должна, — наконец отвечаю я, пока сигара всё ещё зажата между пальцами. — Я должна ненавидеть тебя за то, что ты кричал и пугал меня.

Он оборачивается на мою жестокую честность, но я продолжаю:

— Но я не ненавижу тебя, Дориан. — я возвращаю сигару и он принимает её. — Я боюсь за тебя. Видишь ли, я не алхимик. Я не смогу тебя спасти.

— Ничего, — усмехается он. — Я сам спасусь.

Огонь шипит — в пламя падает полено. Уильям появляется из угла комнаты, чтобы подбросить ещё одно. Почти забыла, что он здесь. Пока бренди согревает горло, а дым жжёт лёгкие, я гадаю, могу ли доверять Уильяму, а затем думаю о Дориане. Он доверяет Уильяму — а это должно что-то значить.

Дориан — это верёвка, что привязывает меня, и я не знаю, как её разорвать. И каким-то образом, вопреки всему, когда он протягивает мне бутылку, я беру её, оставаясь в библиотеке, бессмысленно смотря в пламя.

Это молчание отличается от прежнего.

Долгое время в нас играют только молчание, дым и бренди. А затем бутылка пустеет.

Когда я снова смотрю на него, Дориан уснул в своём кресле — голова склонилась к одной стороне объёмистого сиденья, пустая бутылка лежит на коленях. Я любуюсь его лицом в свете, ведь впервые вижу его отдыхающим после нашей свадьбы.

Он красив — тёмные волосы падают на глаза, чуть вьющиеся на концах. Тени подчёркивают впалые щёки, тронутые лёгкой щетиной, и линия челюсти очерчена так, что у меня вырывается улыбка. Сердце сжимается, и та печаль возвращается.

Дориан… тебе, должно быть, холодно.

— Уильям, — зову я. — Принесите Его Светлости одеяло.

Но Уильям уже здесь, с охапкой одеял. Мне становится любопытно:

— Это часто случается?

Лакей кивает.

— Да, Ваша Светлость.

Я забираю одеяла.

— Это всё, Уильям. Уже поздно, можете возвращаться в свою комнату.

Уильям кивает и уходит.

Я убираю бутылку и встаю над Дорианом, наблюдая, пока одеяла зажаты в руках. Я накидываю их ему на плечи и знаю, что должна уйти, но… не могу удержаться.

В таком состоянии он не может причинить мне вреда…

Наклоняюсь ближе, чтобы разглядеть того, кто является моим мужем. Я видела монстра внутри и выжила.

Но он не может быть опасен во сне, правда?

И тут раздаётся резкий стук в дверь — он гулко разносится по всему дому.

Глаза Дориана распахиваются, его рука уже у моего запястья. Моё сердце колотится, его лицо в дюйме от моего. Вскоре раздаются голоса. Дворецкий открывает дверь. Его голос доносится до нас. А затем я слышу другой, знакомый голос:

— Это срочно. Мы должны немедленно поговорить с Его Светлостью.

Лорд Габриэль. Что он здесь делает?

Дориан поворачивается на звук — он спал не больше часа. Нам недолго приходится ждать. Вскоре дворецкий появляется в библиотеке, а за ним — лорд Габриэль.

Дориан отпускает меня, и когда я встаю, мои щёки пылают. Дориан сбрасывает одеяло и вешает его на спинку кресла.

— Что всё это значит?

— Простите, что беспокою Вас вечером, Ваша Светлость, но боюсь, у нас на руках прискорбное дело. Оно весьма серьёзное. — Он замолкает, подыскивая слова. — Мы обнаружили…

Преследование

КЭТРИН

Колёса нашего ландо11 стучат по мокрой брусчатке, хватка Дориана на моей руке крепнет. Ему явно хотелось утешения — возможно потому, что ему так и не удалось нормально отдохнуть. Дориан пробыл с Габриэлем до раннего утра, помогая, но правда уже пропитала каждый кирпич и каждый шёпот в Эшвуде.

Женское тело обнаружили всего в квартале от того места, куда мы направляемся. Газеты не поскупились на подробности: её нашли в непристойном виде — обнажённой, подвешенной вниз головой на железных воротах городской часовни, без глаз, с отрезанной грудью. Молодая, красивая дворянка была лишена достоинства и оставлена гнить даже без молитвы12.

Дориан нарушает молчание первым.

— Это сделал не зверь.

Я захлопываю шторы, когда улицы тяжелеют от людей.

— Возможно, но лорд Габриэль всё ещё ведёт расследование. Мы должны быть начеку.

Хотя снаружи продолжается людская суета, над городом нависла мгла. Шёпот следует за каретой — он сочится сквозь панели и липнет к окнам и витринам, как дым. Газеты, падкие до неприличия, не упустили ни одной подробности. В отчёте врача говорилось о физических следах — признаках плотских утех перед смертью.

Семя. Синяки. Насилие.

Я сглатываю желчь, когда карета останавливается. Дориан сидит рядом: спина прямая, лицо словно высечено из гранита.

Я выхожу первой и моя туфля касается посыпанной пеплом брусчатки. Улица перед нами забита людьми — их лица полны любопытства, подозрения, даже презрения.