Поднос стоит между нами — с деликатесами из свежих фруктов, тарталеток, сыров и вяленого мяса.

— Я надеялся, что ты разделишь со мной лёгкий ужин и выпьешь на ночь.

Беру бокал, который он протягивает, и наши пальцы касаются. Я вспоминаю ту ночь с сигарами и тут же, смущённая, отдёргиваю руку. Огонь трещит, отбрасывая тени на каменный пол. Я натягиваю плед на юбку, поджимаю под себя ноги, после чего отпиваю бренди, привычно жгучее в груди.

Дориан сидит напротив, одной рукой обхватив бокал, другой сжав кулак на бедре. Он молчит уже долгое время. Думает. Просчитывает. Боится.

— Все они будут ждать, — наконец говорит он.

Поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

— Кто?

Он не поднимает взгляда.

— Двор. Другие дома. Империя. Все, кто всё ещё думает, что я просто испорченный человек с титулом. Они будут искать одну-единственную вещь, которая имеет значение.

Я уже знаю ответ. Но всё равно спрашиваю.

— Что?

— Наследника.

Он произносит это как проклятие. Я невольно чувствую обиду, но не решаюсь сказать о том, что думаю.

Что, если он будет бешеным?

Что, если у него вырастут зубы прежде, чем он сделает первый вдох?

Что, если он убьёт меня?

Я прижимаю руку к животу, сама того не желая. Он плоский, неподвижный. Кладбище или колыбель — я ещё не знаю.

Дориан прижимает руки к лицу — усталый после событий дня.

— Ты говорил, что хочешь отослать меня, — напоминаю я.

Он опускает бокал.

— Это правильное решение…

— Тогда пообещай мне, — говорю второпях. — Если до этого дойдёт — если я умру, рожая твоего наследника — если будет ребёнок…

— Не надо.

Его голос резок.

— Пообещай мне, — умоляю я, — что ты хотя бы выберешь младенца и воспитаешь его.

Но он не отвечает.

Мужские руки дрожат.

Дориан, возможно, не заплачет по мне, но, если я умру, рожая ребёнка, по крайней мере что-то чистое и прекрасное может родиться от нас.

Затем, без предупреждения, он наклоняется, хватает моё кресло и притягивает ближе к себе. Кресло громко скрипит по половицам.

Моё дыхание перехватывает.

— Дориан…

Он тёплый, когда его пальцы касаются моей щеки, и эти глаза — человеческие глаза — пожирают меня.

— Я не хочу говорить о страдании… — шепчет он. Его руки скользят по изгибу моей спины. Но затем, под моей кожей, его мышцы напрягаются, а дыхание становится рваным. — Страдание — это пыль против моего члена.

Его глаза вспыхивают серебром, вены светятся под кожей. Он подавляет рык, притягивает меня ближе, пытаясь сдержаться. Руки все также подрагивают.

Я отстраняюсь, но слишком поздно.

Я достаточно ранила его, достаточно дразнила. Сказала то, что никогда не должна была говорить — что я могу носить его ребёнка. Что я, возможно, этого хочу.

Монстр… он идёт.

— Ты говоришь о семени — я пропитаю тебя им, порочная шлюха.

Его челюсти сжимаются и сквозь него проходит дрожащий рык. Я пытаюсь отстраниться, но он прижимается лицом к моему горлу. Его дыхание горячее и влажное, пропитанное звериным жаром. Его рука сжимает моё запястье, когда он смотрит не моргая. Губа дёргается, пока он растёт подо мной, а кожа на его щеке становится кроваво-красной.

— Хочешь этого? Скажи.

Я пытаюсь отстраниться, но не могу.

— Дориан…

— Скажи, что хочешь, чтобы я наполнил тебя, пока не потечёт по бёдрам.

— Я-я…

Он не ждёт полного ответа. Плотская часть его существа поднимает меня одним внезапным, жестоким рывком и опускает к себе на колени. Его член, толстый и пульсирующий, вжимается в мокрый жар между моими бёдрами. Я задыхаюсь — громко и беспомощно, — когда он входит глубже.

Я сжимаюсь вокруг него, глаза закатываются.

Слишком много и слишком глубоко одновременно…

Он вонзается снова и снова, рыча мне в кожу. Бёдра дёргаются, когда он зарывается в меня.

— Возьми каждую каплю, — раздается рык. — Залей пол.

Жидкая влага уже покрывает нашу кожу — и мою, и его. Она растекается, пропитывая внутреннюю сторону моих бёдер, пока он вколачивается в меня.

Моё тело дрожит — растянутое, опухшее, отчаянно жаждущее каждого дюйма.

— Спелая, — стонет он. — Истекающая. Моё семя стекает по твоим ногам при дворе.