Я кивнул.

— Да. Я слышал от Рыхлого, что ты умеешь делать очень прочную одежду — такую, которая и укусы и уколы оружия выдерживает.

— Так и есть, я могу. Паучий шелк в нужных руках способен на многое. Его очень тяжело разрушить.

— Мне нужна такая одежда. — прямо сказал я.

В гнезде что-то зашуршало.

— С чего бы я тебе её делала? — ровно произнесла Шурша. — Я ее плела за большие деньги. И то не всем.

— С того, — ответил я спокойно, — что в Кромке с каждым днем все опаснее. И если я случайно подохну, некому будет сварить зелье и остановить вашу мутацию. Тогда все наши усилия — коту под хвост. Ты сама знаешь, что моя жизнь… ценна. А сейчас особенно. Мне такая одежда нужна просто, чтобы выжить — это не прихоть. Я пока еще слишком слаб и мне нужна помощь. И твоя…и деда… и других.

Шурша долго молчала. Я слышал лишь тихий, мерный шелест паутины, да отдаленное гудение пчел с заднего двора.

— Да, — обронила она наконец. — Мертвым ты бесполезен. Живым — можешь помочь и ты…ты мне нравишься, как и моим паучкам — они тебя приняли. А это хороший знак. Ладно, через несколько дней одежда будет готова. И поверь — ее не пробьет даже кинжал, но это не значит, что твое тело не получит урон. Останутся синяки от силы удара…от этого моя одежда не избавляет.

— Спасибо, Шурша, — искренне сказал я.

Вот что-что, а эластичная одежда-броня мне точно не помешает.

Полог белой паутины вдруг раздвинулся, и я наконец увидел её саму. Шурша сидела в центре своего гнезда, и тонкими, длинными пальцами перебирала паутину, словно пряжу. По её рукам, по плечам, по самим нитям сновали мелкие паучки — десятки, сотни. А на её виске, рядом с четырьмя уже привычными глазами, медленно проступал ещё один — маленький, мутный, но безошибочно узнаваемый.

— Седьмой? — тихо уточнил я.

— Да, — без эмоций ответила она. — Как видишь, мутация идет всё дальше и дальше.

Я смотрел на это и думал. Семь глаз. Скоро у неё их будет восемь, как у настоящего паука. И тогда…не знаю что тогда, но приятного наверное мало.

— А как ты с такими проблемами можешь управлять своими пауками? — спросил я. — Ведь духовный корень…

— Не все проблемы в духовном корне одинаковы, — перебила она. — Мой расколот, но держится. И в каком-то смысле мое сродство с пауками сейчас даже сильнее, чем было бы с целым, закрытым Даром.

— Но…?

— Но оно того не стоит, — сказала Шурша, и в ее голосе впервые мелькнула тень чего-то живого, человеческого. — Ощущать дыру в духовном корне ужасно, Элиас. Надеюсь, с тобой такого не случится. Потому что боль в духовном корне — это как незаживающая рана: постоянные приступы, будто кто-то ковыряется в открытой ране, и не дает ей зажить. И так годами.

Я замер.

— Я этого не знал, — тихо сказал я. — Морна не говорила.

— У Морны другая ситуация, — ответила Шурша. — Ей нечего ощущать, ее корень в принципе ничего не накапливает, по сути расколотый сосуд. А вот такие, как я… как Малик… как Лорик…нам действительно больно. То слабее, то сильнее, но эта боль не отпускает никогда.

Я молчал, переваривая услышанное. Вот, значит, как. Я-то думал, что главная беда «треснувших» — это мутация тела да потеря контроля. А оказалось, есть кое-что похуже — тихая, нескончаемая боль, о которой они почти не говорят. Маленький Лорик, который сейчас спал в доме… он жил с этим каждый день. Значит, они привыкают «терпеть».

— Ладно, — Шурша шевельнула пальцами, и паутина под ней дрогнула, словно полностью послушная ее воле. — Я не жалуюсь. По поводу первой просьбы…

Седой вдруг тоненько пискнул у меня на плече, дернулся — и обмяк, тихо съехав мне на руки. Глаза его закрылись, дыхание стало ровным и глубоким.

— Первая просьба выполнена, — сказала Шурша.

Я подхватил обмякшее тельце мурлыка, чувствуя, как часто-часто бьется его сердечко под седой шерстью и с каждой секундой оно все больше замедлялось и замедлялось, пока не стало стучать ровно и медленно.

— Спасибо, Шурша, — сказал я.

Она ничего не ответила, просто полог перед ней снова поднялся, скрыв ее от моего взора.

Я несколько секунд постоял, а потом развернулся и пошел. Пока Седой спит, самое время отнести его Клыку и привести его кости в порядок, пока он ничего не чувствует.

Я вернулся во двор. Клык всё так же сидел у стены, и я подошёл к нему, бережно держа спящего Седого.

— Шурша погрузила его в сон, — сказал я. — Можешь начинать выравнивать кости. Если, конечно, сейчас ты можешь заняться этим.

Клык посмотрел на обмякшее тельце мурлыка, и кивнул.

— Хорошо, так и правда лучше — он не будет дергаться. Клади его сюда.

Я положил Седого на расстеленную Клыком тряпицу. Грэм, до этого молча наблюдавший за всем со стороны, подошёл и присел рядом на корточки, с интересом глядя на костника.

Клык глубоко вдохнул, размял пальцы и закрыл глаза. Лицо его напряглось, на лбу проступили жилы. Я понял: кости он видит каким-то внутренним зрением — тем самым, что давал ему Дар. Его пальцы осторожно прошлись по тельцу зверька, замирая то тут, то там.