— Когда сама станешь матерью, поймешь меня, — сказала она и потащила меня за собой. Я хотела было вырваться, но ее взгляд тут же меня урезонил.

Когда мы подъехали к бетонному дому, в котором жили тетя с дядей, бабуля отправила меня к ним на этаж одну, надвинув пониже на лоб шляпу.

— Когда закончишь, встретимся на улице Чанг Тиен, — сказала она.

Я проводила ее взглядом. Вскоре ее тень растворилась в вечернем полумраке.

Я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, оказавшись на мрачной, грязной лестнице. Так хотелось разорвать мешок и съесть всю еду самой! Я устала быть всем обязанной: бабуле, маме, родственникам.

Я постучала в дверь дядиной квартиры. Тишина. Подождала немного.

— Дядя Санг, — позвала я.

Тишина.

— Ну и хорошо, что тебя нет дома, — процедила я и уже собралась уходить, как вдруг услышала шепот:

— Хыонг, это ты?

Дверь распахнулась, и из нее высунулась тетушка Хоа. Она огляделась по сторонам, потом проворно схватила меня за руку, втащила внутрь и тихонько прикрыла дверь.

— Тебя кто-нибудь видел? — Она выглядела встревоженной. Под разномастной пижамой вздымался огромный живот.

— Вроде нет. А что? — Я не стала обращаться к ней вежливо, но она даже внимания на это не обратила — всё смотрела на мешок с едой.

— Заходи. Мы как раз ужинаем, — она потащила меня по квартире. Мы миновали комнату, где на полу громоздились стопки книг. «Теория марксизма-ленинизма», — прочла я на одной из обложек. «Предсмертные судороги капитализма», — значилось на другой. «Американская империя — это бумажный тигр», — было написано на третьей, а ниже крупно: «Издательство „Правда“».

Справа была пустая кухня. Слева — уборная и еще одна комнатка, почти без мебели. Бабуля мне рассказывала, что дядя Санг раздал всю свою красивую мебель, чтобы показать, что принадлежит к рабочему классу. Здесь вполне хватило бы места для кур и свиней, но животных в квартире не было.

Мы зашли в просторную комнату.

Дядя сидел на коврике из тростника. Майка и шорты подчеркивали его пугающую худобу. Напротив него стояли две тарелки с едой: маниоком и вареным водяным шпинатом. Тем, кто работал на государство, платили продуктовыми талонами, но очень мало. Лучше бы дядя Санг животных разводил, чем читал свои дурацкие пропагандистские книжки.

— Chao chu, — поприветствовала я его.

— Хыонг! Ты одна? Где бабушка?

— На улице.

Он с облегчением выдохнул.

— Она передала вам немного еды. — Мешок, казалось, успел потяжелеть за это время под весом бабулиного многочасового труда и любви к младшему сыну.

Дядя Санг и тетушка Хоа переглянулись. Прошла секунда. Дядя прочистил горло.

— Положи у стенки. Да, вон туда. Пусть пока там лежит.

Я отпустила мешок.

— Хыонг, передай бабушке, что она правильно сделала, что послала тебя, а не пришла сама.

Я не ответила. Мне хотелось поскорее уйти.

Через неделю, когда я, вернувшись из школы, отпирала входную дверь, за спиной у меня прозвенел звонок. Я обернулась и увидела мужчину в белой шляпе, который сидел на велосипеде, уперев ногу в землю. На плече у него висела сумка, а в пальцах был зажат конверт. Это был почтальон.

— Скажите… Это ведь дом госпожи… госпожи Чан Зьеу Лан?

— Да, это моя бабушка, — подтвердила я.

— Ей письмо. Из Сайгона.

Я прислонила свой велосипед к двери.

— Из Сайгона?

Почтальон кивнул и протянул мне конверт.

Я взглянула на слова, выведенные аккуратным почерком на конверте.

— От моей тетушки Хань… А больше… больше у вас нет писем для нас?

— Кажется, нет, но дайте-ка проверить, — почтальон достал стопку конвертов из сумки и просмотрел их. — Нет, на этом всё.

Я смотрела ему вслед в надежде, что он вернется и скажет, что ошибся, что нам с бабулей прислали еще одно письмо, но вскоре он исчез вдали.

Стоило мне переступить порог, и свиньи, поросята и куры встретили меня голодными жалобами. Я уставилась на конверт. Может, тетушка Хань отправилась в Сайгон в поисках моего отца и дяди Дата? Может, она их там нашла?

Мне не терпелось узнать, о чем же пишет тетя, и вместе с тем я боялась этих вестей. Нужно сперва отыскать бабулю.

Я торопливо покормила животных, вскочила на велосипед и погнала что есть мочи в Старый квартал. Вокруг уже пышным цветом цвела осень. С ярко-синего неба лился золотистый свет. Красно-желтые листья покачивались на ветру, неспешно падали с деревьев, усыпали тротуары и шелестели под ногами прохожих.