— Звучит очень опасно, дядя.

— Ровно так всё и было. Передвигаться в кромешном мраке — та еще задачка. Если потеряешься, твоя песенка спета. С наступлением дня мы разбивали лагерь и отдыхали. Стоило мне только присесть, и я всякий раз ловил на себе пиявок.

Я содрогнулась. Я читала об этих паразитах, которые высасывали столько крови, что раздувались и превращались в шарики.

— Бомбежки случались часто, так что на каждой остановке надо было искать или рыть убежище, и только потом натягивать гамаки меж деревьями. К каждому гамаку прилагался кусок парусины, которым можно было укрываться от дождя — а он шел часто. Эта самая парусина имела особую ценность. В нее заворачивали тела убитых солдат, она служила нам саваном. Сперва после пяти дней пути мы один отдыхали. И всегда с нетерпением ждали этих передышек. Если меня не назначали дежурным, можно было отсыпаться, охотиться, рыбачить, собирать съедобные растения. В дни отдыха наш капитан высылал отряд из двенадцати солдат в соседний армейский лагерь за провизией на следующие пять дней. Русские и китайцы поддерживали нашу борьбу с американцами, так что поставляли нам продукты.

Я закрыла глаза и попыталась представить папу, рыбачившего у ручья в самом сердце джунглей.

— Вот только мы физически оказались не приспособлены для жестких условий джунглей, Хыонг, — продолжал дядя. — Уже через месяц многие мои товарищи заболели. Мои силы были на исходе. К счастью, наступила весна, и это спасло меня. Во всём своем красочном великолепии распустились цветы. Солнечный свет стал золотистым, как мед. В воздухе запахло жизнью, а не смертью и порохом. Пели птицы — одну из них и запечатлел в дереве твой отец.

— Тогда-то вы и встретились?

Нет, сперва я встретил sot ret — малярию. На меня волнами накатывал жар, и в то же время мне было ужасно холодно, и меня постоянно трясло. Казалось, кости крошатся под моим весом. Никогда еще не испытывал такой боли. Я не мог ходить и лежал в своем гамаке у дороги — всё ждал, когда же станет полегче. Первое время, когда кто-нибудь заболевал, товарищи из его роты несли его дальше. Но мои — те, кто остался в живых, — совсем ослабели. Ребята хотели переправить меня в госпиталь, но я отказался — слишком уж он был далеко. Я сказал, что скоро поправлюсь и нагоню их. Товарищи оставили мне еды, воды, лекарств, и мы попрощались.

— Дядя, если бы ты позволил переправить тебя в госпиталь, ты мог бы встретиться с мамой!

— Тогда она еще не ушла на фронт, Хыонг. Ты знаешь, куда ее отправили?

Я покачала головой.

— Этого она мне не рассказывала. Упомянула только, что пережила жуткие вещи. Такие, которых и врагу не пожелаешь.

— Работа врачей была одной из опаснейших на фронте, Хыонг. Им ведь нужно было прятать госпитали от вражеских самолетов. Они должны были не только спасать жизни, но и защищать пациентов. Во время атак они переносили раненых в убежища или через горы, чтобы оборудовать там новый госпиталь. Иногда им даже приходилось самим браться за оружие.

Эти слова меня отрезвили. Прежде я о таком и не думала. Я сглотнула.

— Дядя, как думаешь, а мама могла принимать роды на фронте?

— С чего такие вопросы?

— Да так… просто интересно.

— Ну конечно могла, Хыонг. Врачи с Севера помогали и мирным жителям, покинувшим свои деревни.

Я кивнула. С плеч точно гора свалилась.

— Теперь, когда ты здесь, дядя, надеюсь, и она вернется домой.

Я ушла на кухню и вернулась с миской жареного арахиса. Дядя Дат отправил горстку в рот и начал шумно жевать.

— Бабуля сказала мне, будто твоя мама перебралась в дом к Зюйен, потому что там поспокойнее. А как на самом деле?

— Они с бабулей сильно поссорились, — ответила я, крутя в руках миску.

— Из-за чего же?

— Мама сказала, что если бы бабуля не сбежала из своей деревни, возможно, никто бы не попал на фронт и дядя Тхуан бы не погиб.

— Что?! — дядя Дат посмотрел на алтарь и покачал головой. — Бабуля спасла нас, когда бежала из деревни. К тому же, останься мы там, нас всё равно бы призвали.

— Выходит, ты не винишь бабулю в случившемся?

— Винить? Ни в коем случае. Напротив, мне кажется, я и мизинца ее не стою. Сам не знаю, почему твоя мама сказала такие жестокие слова.

— Дядя, прошу тебя… Не ругайся, когда увидишь маму. Я хочу, чтобы она вернулась к нам.

— Я тоже, Хыонг. Не волнуйся.

Я взяла деревянную птичку и прижала к щеке.

— Дядя, а что было дальше?

Дядя Дат вздохнул и приложился к бутылке.

— Малярия — страшная хворь. Она высасывает все силы. Я лежал в гамаке, содрогаясь и изнывая от жара, а мимо тихо проходили толпы людей. Дни и ночи тянулись бесконечно, а я всё не мог подняться. Когда рядом разбивали лагерь солдаты, они помогали мне готовить рис и угощали овощами. Они тоже были уставшими, голодными и больными, и я чувствовал себя до жути бесполезным. Однажды утром меня кто-то потряс за плечи, пробудив от забытья. Сперва мне показалось, что я сплю, но передо мной и впрямь стоял Хоанг!

— Мой папа?

— Да, это был он. Помню его улыбку до ушей. Он такой говорит мне: «Глядите-ка, я думал, это бревно сухое лежит, а тут мой шурин! Поверить не могу!»

— И как он выглядел, дядя? Очень исхудал?

— Похудел, но держался молодцом. И бороду отрастил. Сказал, что раньше его твоя мама брила, вот он и решил для нее бороду отпустить — в подарок.

Я не сдержала улыбку.

— Неужто он еще и пошутить умудрился?

— Такая вот сила духа.

— Расскажи о нем поподробнее, дядя.