Надежда освещала мне путь. Иногда, когда я позволяла себе выспаться как следует, я заходила в деревни и просила жителей пустить меня к себе переночевать за плату. В округе орудовало немало воришек, но многие встречали нас с распростертыми объятиями. Мы спали на земляном полу, или, если удача нам улыбалась, на подстилке из соломы. Когда я вспоминаю о тех днях, я даже скучаю по запаху рисовой соломы. То был волшебный аромат, аромат сна.

Я всё шла, шла, шла. И повсюду искала Миня, но тщетно.

К вечеру сил совсем не оставалось. Нередко на меня накатывало отчаяние. Даже сейчас во сне я порой шагаю с бамбуковым шестом на плече и тяжелыми корзинами, а дорога передо мной тянется до самого горизонта. Я просыпаюсь с мокрой от пота спиной.

Однажды, по пути в очередную деревню, на меня накатили рыдания. Вокруг шелестели своими тоненькими зелеными ручками рисовые стебли, напевая самую утешительную из колыбельных. Я подумала о том, что всякий раз, когда люди нас предают, именно природа приходит на помощь.

Желая уподобиться ей, я тоже начала петь, совсем как рисовые стебли. Я пела Сангу и самой себе. Пела вслух и про себя. И твердо решила, что буду петь и дальше. Тогда-то я поняла одну вещь: пока мой голос со мной, я жива.

В декабре 1955-го, через два месяца после побега из нашей деревни, мы с Сангом наконец добрались до Ханоя. Моросил дождь. Всё было окутано таинственным туманом. Я купила нам по теплой зимней куртке и шерстяному шарфу, но меня всё равно колотил озноб.

Закутав голову тканью, которую мне дала госпожа Ту, я ощутила всё тепло ее любви. Оставалось надеяться, что наш побег не доставил ей неприятностей.

День уже клонился к закату, когда мы подошли к мощеной дороге, обсаженной высокими деревьями. Неподалеку стояло несколько домов — с виду заброшенных. Кругом не было ни души. Некого было спросить, как добраться до Серебряной улицы, где жил учитель Тхинь. «Что же делать?» — гадала я.

Я взглянула на темнеющее небо. Прикрыла корзинку, в которой сидел, высунув наружу маленькую головку, Санг, закутанный в теплую одежду.

— Lua! [39] — пролепетал Санг, указывая на перекресток впереди. Там под деревом сидели у большого костра люди. Огонь трещал и ярился на ветру. Мне и самой стоило бы ему уподобиться, чтобы полыхать, несмотря ни на что.

Я прибавила шагу и поприветствовала сидящих у костра. Но когда они ко мне повернулись, застыла как вкопанная. Там были одни мужчины, и никто из них доверия не вызывал. В глазах их читались злость и голод.

Схватившись за веревки, крепившие корзину к шесту, я поспешила прочь.

— Сиди тихо, — велела я Сангу. Чувство было такое, точно я tranh vo dua gap vo dua — обошла шкурку дыни, чтобы споткнуться о скорлупу кокоса.

— Эй, что это ты нас так быстро бросаешь, сестрица? — крикнул кто-то. Компания расхохоталась. И в этом смехе не было дружелюбия.

Мужчины высыпали на дорогу и перегородили мне путь.

— Я спросил, что это ты нас бросаешь, — прорычал один из них.

На меня уставился человек с пустым взглядом, ввалившимися щеками и жидкими волосами, прилипшими к черепу. От его грязной одежды исходил запах спиртного.

Он сорвал с моей головы шляпу.

— Ну-ка, покажи свое красивое личико. — Следом на дорогу полетела ткань от госпожи Ту.

Я отпрянула и крепче сжала веревки, покосившись на Санга. Надо было во что бы то ни стало защитить моего малыша.

— Прошу… отпустите. Меня ждет муж с друзьями.

— Центральный акцент! Какая прелесть!

Ко мне склонился мужчина с желтыми зубами и вперил в меня взгляд. Глаза у него были налиты кровью.

— Где же твой муженек? Где этот счастливчик, черт его подери?

Я указала вперед. Рука у меня дрожала. Я ничего не могла с этим поделать.

Мужчины запрокинули головы от смеха.

— Братец, да она тебя боится, — усатый мужчина толкнул локтем желтозубого.

— Проучи-ка эту лгунью, — подначивал другой. Остальные заулюлюкали.

Санг заплакал. Кто-то и с него сорвал шляпу. Я взяла сыночка на руки и прижала к груди. Я баюкала его и пыталась успокоить голосом, но малыш до того напугался, что не мог сдержать крика.

— Братья, прошу вас, отпустите нас, — взмолилась я. На глаза навернулись слезы. — Вы моего сынишку пугаете.