Я повернулась к Райкеру, вскинув брови.

— Ты вообще читаешь?

Уголки его губ изогнулись.

— Мы все читаем.

— Все вы? — я сделала неопределенный жест. — Все семеро?

Райкер пожал плечами.

— Большинство из нас. Чарли, наверное, использует это просто для того, чтобы впечатлять женщин.

Я фыркнула.

— А ты?

В его глазах что-то блеснуло: что-то веселое, что-то понимающее.

— Мне не нужны книги, чтобы производить впечатление на женщин, Изабель.

Воздух заискрился.

Я не должна была чувствовать, как краска приливает к лицу, должна была проигнорировать то, как мой желудок екнул от его слов, как мое тело отреагировало на один только его голос.

Но я не могла. И Райкер это знал. Его взгляд опустился, и по его лицу промелькнуло что-то темное — нечто неоспоримо мужское, что-то хищное.

Он сделал шаг ближе.

А затем...

— Райкер?

Звук чужого голоса разрезал этот момент.

Я вздрогнула и отступила назад как раз в тот момент, когда Маркус уверенно вошел в библиотеку; его острый взгляд метнулся между нами со слишком явным пониманием происходящего.

Что бы он ни увидел на моем лице — или на лице Райкера, — это заставило его губы слегка дрогнуть, прежде чем выражение его лица стало жестким.

— Кое-что случилось, — он не стал вдаваться в подробности, да и не было нужды. Его взгляд устремился прямо на Райкера. — Ты нам нужен.

Поведение Райкера мгновенно изменилось. Игривые нотки? Исчезли. Его челюсть сжалась, а легкое веселье в глазах уступило место твердости.

Он медленно выдохнул, проведя рукой по челюсти, прежде чем взглянуть на меня.

— Останешься?

Я замялась. Я ведь приехала сюда ради него. Но теперь я не была уверена, что готова уйти.

— Я... — я облизала губы, переминаясь на каблуках. — Я, наверное, скоро поеду.

Взгляд Райкера долго не отрывался от моего. Наконец он кивнул.

— Маркус проводит тебя, если я не вернусь.

Звучало как отмашка, как категоричность, которая мне совсем не понравилась.

Но прежде чем я успела ответить, он уже ушел — скрылся за дверями вместе с Маркусом, их голоса были тихими и отрывистыми.

Я выдохнула, и тишина библиотеки навалилась на меня.

РАЙКЕР

Я никогда не проводил женщинам экскурсии по Доминион-холлу.

Никогда не пускал их дальше парадных дверей, если только они не приходили по делу — бизнес, работа или тщательно спланированная интрижка, которая не затягивалась дольше положенного. Это было не то место, которым стоит хвастаться, где можно водить женщин по коридорам, как по чертовой достопримечательности. Это был дом. Крепость. Последнее, что уцелело после жизни, построенной на крови и войне.

И все же сегодня вечером я провел экскурсию для Изабель Харпер.

Я до сих пор не был уверен, почему.

Ей не следовало здесь находиться, расхаживать по этим коридорам так, будто она была их частью. Но она была здесь. И что самое ужасное, я совсем не злился по этому поводу.

Я был доволен.

Ей понравились книги, и хотя это не должно было иметь значения, это было важно. Я видел это в ее глазах — то, как кончики ее пальцев скользили по корешкам, как она задерживалась, впитывая атмосферу этого места, словно чувствовала историю, вплетенную в каждую полку. Библиотека была не просто коллекцией; это было сокровище, одна из немногих вещей, которые мы спасли из нашей прошлой жизни, и наш отец позаботился об этом.

Он часто говорил, что люди могут лишиться своих денег, домов и имен, но слова, которые они носят в себе, украсть невозможно. Книги были его способом держаться, сохранять что-то настоящее, когда весь остальной наш мир рушился.

Я не говорил о нем много лет и не вспоминал о долгих ночах, проведенных на том старом кожаном диване, когда в воздухе густо пахло виски и бумагой, а он читал вслух. Но когда я наблюдал за Изабель в той комнате, видя, как она все понимает без единого моего слова... мне захотелось рассказать ей об этом, захотелось рассказать слишком многое.

Я резко выдохнул и прижал пальцы к вискам, понимая, что мне нужно привести мысли в порядок, ведь это была просто работа, и ничего больше.

Но это было не так.

Потому что, сколько бы я ни напоминал себе об обещании, данном Уиллу, и сколько бы раз ни твердил себе, что она под запретом, я продолжал смотреть на нее. Продолжал желать ее и представлять, как легко я мог бы прижать ее к одной из этих книжных полок, скользнуть руками по ее мягкому, идеальному телу и заставить забыть обо всех предупреждениях на мой счет, которые она когда-либо слышала. Мне следовало уйти в ту же секунду, как она переступила порог этих дверей.