Не буду грешить против истины: во мне есть немного от Достоевского. А именно буква «Д» в фамилии.

Жаль, что только это. Потому что отобразить дварфов только с этими особенностями я посчитал слишком мелким ходом. Коротконогие, мускулистые люди с бородами, тяжёлыми лицевыми костями, высокой плотностью костей и отвратительной плавучестью. Прекрасно. И скучно.

Настоящий интерес начался там, где я попытался представить себе не тело дварфа (руки на стол), а образ мыслей дварфа.

Если посмотреть на архетипичных фэнтезийных дварфов, у них есть целый набор узнаваемых черт: зацикленность, обидчивость, вспышки гнева, прямолинейность, болезненное отношение к правилам, трудность с полутонами общения, невероятная концентрация на ремесле, память на долги и обиды. И всё это подозрительно напоминает черты, которые некоторые врачи легко считывают как аутический спектр.

Сразу оговорюсь: я не пишу медицинский трактат и не пытаюсь ставить диагноз целому народу с бородами. Это художественная модель. Но модель удобная.

В массовой культуре такие персонажи вполне работают. Тот же Шелдон из «Теории большого взрыва» построен именно на наборе узнаваемых особенностей: буквальное понимание слов, неспособность нормально считывать социальный контекст, болезненная привязанность к правилам, резкая реакция на нарушение привычного порядка. Он может сказать судье гадость, потому что «я учёный и всегда говорю правду», а потом, увидев перспективу провести сутки в общей камере, всё-таки извиниться. То есть это не святой правдоруб. Не герой принципов. Просто у него иначе работает механизм оценки ситуации.

С историческими людьми всё сложнее. Очень легко задним числом раздавать диагнозы мёртвым, которые уже не могут возразить. Но некоторые фигуры прямо соблазняют такими объяснениями. Например, Монтгомери, знаменитый британский военачальник Второй мировой. У него была чудовищная зацикленность на своём деле, болезненная уверенность в собственной правоте, проблемы с критикой и выходки, которые даже весьма ментально эластичные англичане с трудом называли «экстравагантными». Он делал предложение о свадьбе девушке, и как-то так получилось, что разговор плавно перешёл в длинную лекцию о действиях танков в общевойсковом бою.

И вот здесь для дварфов появляется важная развилка.

В человеческом обществе человек с такими чертами может существовать. Его комфорт во многом зависит от того, насколько окружающие вынуждены его терпеть.

А в дварфийской цитадели терпеть не будут.

Потому что там нет роскоши бесконечной социальной дистанции. Нет большого города, где можно быть мудаком и просто сменить круг общения. Нет государства с миллионом чиновников, судей, полицейских и бумажек, которое удержит всё от развала. Есть хейм. Есть общий водовод. Общие грибные фермы. Общие камнежоры. Общие ворота. Общая тьма за стенами.

Если ты слишком долго ведёшь себя так, будто весь хейм должен подстраиваться под твою гениальность, однажды тебе очень вежливо, очень традиционно и очень окончательно укажут направление во тьму.

Вот тут мне и стало интересно.

Дварфы ментально предрасположены к зацикленности, прямоте, вспышкам гнева и болезненному отношению к правилам. Но их культура веками училась удерживать это в рамках. Ритуалы, жесты, точные формулы, порядок спора, порядок благодарности, порядок просьбы, порядок молчания перед богами: всё это не украшения. Это социальные направляющие. Рельсы для народа, которому без рельсов трудно.

И поэтому дварфийское общество может быть одновременно очень доброжелательным внутри себя и очень жёстким. Не мягким. А именно доброжелательным в смысле: мы все тут под одним сводом ходим. И это буквально. Если потолок рухнет, то на всех сразу. Это сближает, как я думаю. Но и повышает личную ответственность каждого. Кроме того, иногда лучше подстраховаться и устранить даже не проблему, а потенциал этой проблемы.

Отсюда охотники.

Это не просто приключенцы. Это люди, которых система выплюнула. Не обязательно потому, что они плохие. Часто наоборот: слишком яркие, слишком самостоятельные, слишком выделяющиеся. В маленьком человеческом коллективе такой человек может стать вождём, мастером, пророком, скандалистом или любимым дурачком. В дварфийском хейме он становится камнем, который не получается обтесать. Камень может и хороший, но в кладку его не вставить.

И тогда его выбрасывают.

Так появилось братство изгоев.

Вот у меня и получилось то самое конусообразное седло, на котором я теперь пытаюсь скакать по сюжету. Дварфы предрасположены к чертам, которые у людей часто стали бы проблемой. Но именно вокруг этих черт они построили свою культуру, своё ремесло, свою дисциплину, свои ритуалы и свою цивилизацию.

И потому я слабо влияю на сюжет.

В какой-то момент мои дварфы стали жить в придуманном мире сами. И эти гады, как оказалось, неплохо и основательно устроились.

Они не просто сидели в пещерах, хмуро поглаживая бороды. Они строили пробивали тоннели между своими крепостями, строили водоводы и воздуховоды, разводили толстошлемники, пасли камнежоров, делали запасы, придумывали подъёмники, вели торговлю, копили бронзу, железо, еду, знания и обиды.

Короче, стали производить излишки продукции.

А что происходит в таком случае?

Правильно. Выделение знати.

Если у тебя есть не только то, что нужно съесть сегодня, но и то, что можно запереть на складе прям на долго, то очень быстро появляется дварф который следит за складом. Потом дварф, который объясняет, почему именно его род издавна хранит ключ. Потом дварф, который записывает, кому и сколько выдать. А то сами же не знаете наберете лишнего. Потом дварф, который решает, кто достоин получить больше, потому что «так будет лучше для хейма».