Раскачиваются, бормочут. Молятся.

Один за другим они поднимали на нее глаза. Она ждала, что кто-то окликнет ее по имени, поздоровается, обратится к ней, но взгляды скользили мимо.

Девочка, просто девочка.

Девочка-без-имени остановилась в дверях, и раввин жестом позвал ее войти, пока она не напустила холода.

Оглянувшись, она заметила за кладбищенскими воротами на холме притаившуюся гибкую фигуру, поспешно вошла и захлопнула дверь.

Кто-то читал кадиш.

— Ийсгадал вэйискадаш шмэй рабо! — Да возвеличится и освятится Его великое имя!

И все мужчины Тупика откликнулись:

— Аминь.

Что они тут делают? Почему молятся в пекарне, а не в синагоге, как положено?

Девочка-без-имени пробиралась сквозь толпу в глубину пекарни, а голос, читающий кадиш, высоко возносился над покачивающимися головами мужчин.

Чей это голос?

— Иеэй гимэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо! — Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков!

Только пройдя через комнату, она поняла. Ну конечно, это отец оплакивает бабушку.

Он стоял в углу возле остывшей печи, опустив голову и сложив руки.

Он казался таким старым.

Не прерывая молитвы, он поднял глаза и посмотрел на нее.

У Девочки-без-имени упало сердце. Было мгновение — всего лишь мгновение, — когда отец ее почти узнал. В его глазах мелькнула тень улыбки — и тут же исчезла. И он отвел глаза, словно она была никто и звать никак.

Девочка-без-имени чуть не расплакалась.

В кого она превратилась? И осталась ли папиной дочкой?

Она повернулась и стала подниматься по лестнице, и вослед ей прозвучало последнее «аминь» кадиша.

Ее аккуратно застеленная кровать была придвинута к стене. Впрочем, уже не ее.

В родительской спальне на краешке кровати сидела мама и отрешенно смотрела на пламя свечи. Она тоже казалась постаревшей, седины в волосах прибавилось.

Рядом сидела мать Перл Крайндл и утешающе поглаживала ее по спине.

— Вот увидишь, вернется твоя дочка.

— Нет, — голос у Блюминой мамы был тусклым и безжизненным. — Нет. Я ее потеряла, я чувствую.

Слезы жгли Девочке-без-имени глаза. Ей хотелось вбежать в комнату и броситься в мамины объятья. Но она вспомнила отстраненный взгляд отца.

Ничего хорошего из этого не выйдет. Может, мама и права.

Стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания, Девочка-без-имени поднялась по лестнице в пустую бабушкину комнату.

Кто-то здесь прибрался. Выпавшие из дымохода кирпичи аккуратно сложили в угол, осыпавшуюся грязь и известку вымели, все бабушкины пожитки вынесли. Осталась только голая мебель, да и та, казалось, до поры до времени.

Девочка-без-имени тяжело вздохнула: сквозь падающий снег можно было разглядеть, как внизу белая тигрица нетерпеливо расхаживает взад-вперед по кладбищу.

Внезапно рядом что-то зашевелилось.

Она отскочила в угол и выставила вперед руки, готовая к нападению. И тут со стропил на голую кровать спрыгнула маленькая серая кошка.

Бабушкина кошка.

Кошка пристально глядела на нее.

Девочка-без-имени перевела дух.

Знакомая кошка, ничуть не опасная.

Точно не опасная?

Она осторожно отступила; кошка по-прежнему не сводила с нее глаз.

И когда девочка уже повернулась к лестнице, за спиной у нее раздался голос:

— Погоди.

На бабушкиной кровати сидела седая старушка.

Девочка-без-имени никогда ее раньше не видела, она была в этом уверена, — и все же, казалось, узнавала это морщинистое лицо, глубокие складки у рта.

Кто это?

— Погоди, — повторила старушка. — Я тебя узнала.

— Кто… кто ты? — спросила Девочка-без-имени.

Старушка нахмурилась.

— Ты же тут живешь, верно? Ты выросла в этом доме?

Девочка-без-имени кивнула.

— А ты кто?

— Я была твоей прабабушкой, — ответила седая старушка.

Все сразу обрело смысл.

— Ты бабушкина мама? — уточнила Девочка-без-имени.

Теперь она ясно видела: у старушки такие же губы, как у бабушки, такие же, как будут когда-нибудь и у нее.

— Как ты меня узнала? — спросила Девочка-без-имени.

— Невозможно забыть запах своей дочки. Да и ее дочки, и дочки ее дочки.

Старушка погрустнела, даже слезу уронила.

— Мне так жалко, что твоя дочь умерла… — пробормотала Девочка-без-имени.

— Ох, мне тоже, — отозвалась прабабушка. — И вроде бы должно быть уже не так тяжело, когда ты сама умерла, — но нет.