— Вы, наверно, спрашиваете себя, зачем ввязываться в войну с таким сильным противником, как Ангел Смерти? — Дума молчал. — Но ведь когда я его низвергну, понадобится новый Ангел Смерти.

Теперь Дума стоял спиной к Йегуде-Лейбу, уперев могучие кулаки в стол по обе стороны от крепости на макете. Он задумался.

Но Йегуде-Лейбу нужна была не задумчивость — ему нужна была ярость.

— Вы же когда-то были ангелом?

Дума резко повернулся, огонь сверкнул в его глубоко посаженных глазах.

— Давайте действовать заодно, генерал. Позвольте мне добиться для вас последнего повышения. Позвольте мне сделать вас Ангелом Смерти.

В шатре воцарилось долгое неподвижное молчание — абсолютное, как в могиле.

Дума скрестил руки на широкой груди и разглядывал макет.

Йегуда-Лейб преодолел желание что-то добавить, найти еще доводы — главное было сказано.

Наконец Дума оторвался от макета и размял пальцы. Медленно сделал пару шагов, присел на кресло, но на спинку не откинулся. Прищурил глаза и уставился на мальчика, сидящего перед ним на маленьком табурете.

Йегуда-Лейб замер.

Дума протянул ему руку.

Темной и холодной ночью в середине зимы старушка брела по лесу в поисках мелкой летней земляники, растущей в тенистых местах.

Она сама не знала, как попала в лес, — не помнила, как вышла из дому, как тепло укуталась. Она знала только, что где-то здесь есть ягоды и если она поищет хорошенько, то непременно найдет.

Это были самые лучшие ягоды — мелкие и нежные. Она помнила, как собирала их девочкой, согнувшись, пачкая пальцы и губы красным соком, — одну в рот, одну в фартучек, ягодка за ягодкой.

Она принесла бы их домой. Поделилась бы с сыном, Залманом, и внучкой… Как же ее зовут? Вылетело из головы.

Старушка только-только отыскала ягоды, как услышала громкий звук. Сперва она подумала, что ей померещилось.

Но нет, не померещилось.

Колонна появилась внезапно, вылетела на поляну, как пуля из мушкета. Разношерстные ряды шагали не в ногу, а как придется, пуговицы, мундиры, оружие — все разномастное, много-много солдат — старуха никогда не видела столько людей разом. Следом появились кони с гогочущими всадниками. Мулы, верблюды, колесницы и даже пара мертвых и полуразложившихся боевых слонов протопали мимо.

Старушка не была дурочкой и спряталась, чтобы не привлекать внимания. Но когда на поляну выехал этот мальчик, она не удержалась и привстала, чтобы его рассмотреть.

Она знала этого мальчика.

Серая лошадка послушно несла всадника, словно они были единым целым. И когда он появился на поляне, стало ясно: вся колонна — вся эта грозная армия — лишь его продолжение.

Конечно же, это был Йегуда-Лейб.

Он пришел вернуть своего отца.

Он пришел низвергнуть Смерть.

Но что-то в нем изменилось.

Его шея была плотно замотана красным шерстяным шарфом в пятнах крови. Йегуда-Лейб выторговал шарф у генерала Думы, как часть их соглашения. Он терпеливо слушал, как шмыгающий носом Бегемот, адъютант генерала, перечислял исключительные свойства шарфа: это мощнейший амулет, заботливо связанный земной женщиной для своего ребенка, окрашенный кровью отца этого ребенка и похороненный смертным со всеми почестями. Если бы его не обнаружил на приграничном кладбище один из разведчиков главнокомандующего, за него можно было бы заломить немалую цену на рынке демонов в Дальнем Краю — получить, скажем, благородный титул, большое поместье, а то и что-то поценнее.

Скоро показался и сам генерал Дума на своем тяжелом вороном коне, и когда Йегуда-Лейб повернулся его приветствовать, старушка увидела, что шарф был отдан не за так.

Один зоркий голубой глаз мальчика исчез, пустую глазницу прикрывала черная повязка, а на груди генерала красовался новенький сверкающий трофей. Зоркий голубой глаз.

Дорогая цена! Но древние законы гласят, что заветы и соглашения надежнее всего скрепляются добровольной кровавой жертвой.

И Йегуда-Лейб заплатил с радостью.

Мальчик и генерал двинулись дальше по просеке, уводя за собой огромное войско мертвецов, и старуха осталась одна.

Но ей уже не хотелось земляники. Со стебельков теперь тяжело свисали засохшие мертвые ягоды — маленькие черные комочки.

Вздохнув, старушка поднялась на ноги.

Ей все сделалось безразлично.

И она снова отправилась в путь — в противоположную от армии сторону, притом что двигались они к одной цели — огромной тысячегранной башне, стоящей в центре всего сущего.