Переодеваюсь в ночную рубашку и забираюсь под одеяло, но сон не идет. В голове крутится назойливая мысль: записная книжка отца, о которой упоминала Равена. Если в ней есть хоть какая-то зацепка, хоть слово о ритуале — мы должны ее найти и перечитать.

«Равена», — зову мысленно, глядя в потолок.

Тишина. Она не спешит отзываться. Но я чувствую её присутствие — словно кто-то затаил дыхание за моим плечом.

«Записная книжка твоего отца… Ты как-то упоминала о ней. Где она сейчас?»

«Зачем тебе?» — голос настороженный, колючий. После поцелуя с Итаном мы больше не разговаривали с ней и, должно быть, Равена смертельно на меня обижена.

«Ты сама сказала: там были обрывки о ритуале, что-то о разделе души. Может быть, там есть и подсказка как всё исправить?».

«Я перечитывала её десятки раз! » — вспыхивает Равена. — «Думаешь, я такая идиотка, что не сумела понять очевидное? Говорю тебе — там больше ничего нет. Только бред умирающего. Отдельные слова, обрывки фраз. Никаких инструкций!»

«И все же, — стараюсь говорить спокойно, как с душевнобольным, чтобы лишний раз не раздражать, — вдруг ты что-то упустила? Ты была ребенком, когда нашла ее. А потом искала секреты силы, а не ответы на вопросы о своей душе».

Равена молчит. Я чувствую ее обиду — острую и горькую. Наверняка она считает меня предательницей.

«Она в моём рабочем столе валяется , — бормочет наконец. — В академии. В нижнем ящике, под кипой старых конспектов. Я не прикасалась к ней лет пять, если не больше. Если тебе так неймётся — забирай. Только не говори потом, что я тебя не предупреждала».

«Спасибо», — говорю абсолютно искренне, но она не отвечает. И все же мне кажется, что лёд тронулся.

***

Просыпаюсь очень рано. Всю ночь мне снилось, что я что-то ищу, куда-то бегу. За окном едва брезжит серый рассвет, город еще спит. Осторожно выбираюсь из постели, стараясь не шуметь. Итана будить не хочу — он и так измотан до предела. Пусть отдохнет немного. К тому же, хочу сходить за книжкой одна. Не знаю почему — просто чувствую, что так будет правильно.

Одеваюсь быстро: темные брюки, привычная уже туника, плащ — ведь утро прохладное. Медальон кладу в карман. Он едва заметно теплеет, словно одобряет мой порыв.

Выхожу из дома и пешком направляюсь к академии. Магавтомобиль остается у крыльца — я не знаю как им пользоваться.

Город понемногу пробуждается к жизни. Узкие улочки тонут в молочном тумане. Фонари еще горят, но их свет уже не нужен — небо на востоке наливается розовым. Редкие прохожие кутаются в плащи. Торговец у фонтана раскладывает на лотке свежие булочки, и запах выпечки плывет по всей округе.

Вдыхаю утренние запахи полной грудью. Удивительно, но сейчас, на рассвете, этот мир кажется таким мирным и безопасным. Даже — моим.

«Нравится?» — неожиданно подает голос Равена.

«Да, — отвечаю честно. — Здесь красиво».

«Я тоже любила рассветы. Когда была маленькой, смотрела из окна приюта. Думала: когда-нибудь выберусь отсюда и буду встречать каждое утро свободной».

Впервые Равена рассказывает о себе что-то личное. Не огрызается, не обвиняет — просто вспоминает.

«Ты выбралась, у тебя получилось», — отвечаю ей мысленно.

«Выбралась. И чуть все не разрушила…».

Я не нахожу, что ответить. Да и не нужно — мы обе знаем правду. Равена зашла слишком далеко, но нам дали шанс все исправить.

Академия в ранний час почти пуста. Только сторож дремлет у входа, да где-то вдалеке слышны голоса — кажется, на тренировочной площадке уже собрались жаворонки-первокурсники.

Быстро прохожу в преподавательское крыло. Здесь еще тише. Шаги гулко звучат в пустом коридоре. Кабинет Равены — последняя дверь справа.

Внутри все так же, как я запомнила в прошлый раз: темное дерево, стеллажи с книгами, гобелен с созвездиями на стене. Рабочий стол завален бумагами. Прохожу к нему и выдвигаю нижний ящик.

Под кипой конспектов — лежит маленькая записная книжка в потёртом кожаном переплете, не больше детской ладошки. На обложке вытеснены инициалы: «О. Ф.» — Орланд Финнеган, как подсказала Равена. Книжка старая, страницы пожелтели от времени.

Расчищаю себе место за столом и открываю.

Почерк отца неровный, торопливый. Некоторые буквы расплылись — возможно, от влаги. Записи действительно обрывочные, как и предупреждала Равена. Отдельные слова: «…разделенные…», «…Хаос един…», «…вторая…», «…медальон ждет…».