Лена не смела поднять на него глаза. Она опустила голову, вытирая мокрые, грязные щеки тыльной стороной ладони, размазывая пыль. — Прости, — ее голос был хриплым, жалким. — Я... я не должна была. Это непрофессионально. Я просто сорвалась.

Марк молчал. Лена ждала, что сейчас он скажет что-то снисходительное. Или, что еще хуже, сжалится над ней.

Но когда он наконец заговорил, его тон был непривычно мягким, почти бархатным. Таким, каким он разговаривал с ней десять лет назад, когда она разбивала коленки на пирсе. — Иди умойся, Лена. На сегодня мы закончили.

Она кивнула, не поднимая глаз, и поспешно скрылась в подсобке. Когда она вернулась, смыв с лица грязь и слезы, в магазине было тихо. Марк уже собрал свои инструменты. Он стоял у дверей, накинув куртку.

— Я заеду завтра к девяти, — сказал он, глядя на нее. В его серо-стальных глазах больше не было ни льда, ни вызова. Только глубокая, тяжелая задумчивость. Он смотрел на нее так, словно видел впервые, словно пытался заново собрать ее образ из осколков, которые она только что перед ним рассыпала.

— Хорошо.

Он повернулся и вышел. Лена подошла к окну, провожая его взглядом. Она смотрела в его широкую спину, пока он шел к своей машине, и чувствовала странную, звенящую пустоту в груди. Но это была не та пустота одиночества, к которой она привыкла в Москве. Это была пустота освобождения. Самое страшное произошло: он узнал правду. И он не отвернулся.

Утро началось без привычного напряжения, от которого у Лены сводило скулы все эти дни. Когда она приехала к "Маяку", дверь была открыта. Марк возился у электрощитка, восстанавливая нормальное освещение в задней части зала.

Лена вошла тихо, повесила пуховик на гвоздь. Она не знала, как себя вести после вчерашнего. Притворяться, что ничего не было? Извиняться снова?

Марк щелкнул рубильником. Вспыхнули несколько ярких ламп дневного света, выхватив из полумрака новые, еще не покрашенные балки. Он обернулся и кивнул ей. — Привет. — Привет, — Лена неловко переступила с ноги на ногу.

Марк подошел к отцовскому столу. Там, где обычно стоял его металлический термос с черным горьким кофе, теперь стояли два бумажных стаканчика из пекарни Оли. Но пахло из них не кофе.

Он молча подвинул один стаканчик к ней. Лена взяла его обеими руками. От горячего картона исходило тепло, а в воздухе отчетливо запахло бергамотом, лимоном и медом. Эрл Грей. Ее любимый чай.

Она вскинула на него удивленный взгляд. Марк смотрел на свои руки, натягивая рабочие перчатки. — Оля сказала, кофе для тебя слишком крепкий, — буркнул он, явно чувствуя себя не в своей тарелке из-за этого жеста заботы. — Марк... — Лена сделала глоток. Чай был сладким, обжигающим и идеальным. Точно таким, какой он заваривал ей в термосе, когда они сбегали на маяк смотреть на зимние штормы. — Спасибо.

Он коротко кивнул. — Сегодня начнем грунтовать стены. Я закрою пол пленкой, ты проходись по углам кистью, там, куда валик не достанет. Если устанешь — скажешь. Никакого геройства, Лена. Нам не нужны обмороки на стройке.

В его голосе звучала сухость, но это была не враждебность. Это была его неуклюжая попытка проявить заботу, не переходя только что установленные, очень хрупкие границы.

Они проработали до обеда почти в полном молчании. Но это больше не была давящая тишина. Это было спокойное сосуществование двух людей, которые заключили негласное перемирие. Лена красила углы, стараясь не думать ни о долгах, ни о Москве. Запах грунтовки, мерный скрип валика Марка по стене — все это странным образом заземляло ее.

Стаканчик с чаем остался стоять на столе. Лена так увлеклась работой, что забыла про него. Когда она наконец подошла, чтобы сделать глоток, чай уже полностью остыл. Но, странное дело, он показался ей вкуснее любого горячего напитка из самых дорогих ресторанов столицы.

Холод отцовского дома пробирал до костей. Лена сидела на полу в гостиной, завернувшись в плед, и смотрела на экран телефона.

Два пропущенных от Вадима.

Сердце предательски забилось быстрее, к горлу подступила тошнота. Зачем он звонит? Ей казалось, они все выяснили, когда он собрал свои вещи и оставил ключи на тумбочке.

Телефон в ее руке завибрировал снова. На экране высветилось его имя. Паника, липкая и удушливая, сковала грудь. Лена нажала "Ответить", поднося трубку к уху дрожащей рукой.

— Лена? Наконец-то, — голос Вадима звучал раздраженно, как всегда, когда она не оправдывала его ожиданий. Никакого "привет". — Послушай, мне звонили из банка. Оказывается, кредит на ту мебель в гостиную мы оформляли как созаемщики. Ты просрочила платеж.