Марк смотрел на нее так долго и так пронзительно, что Лене стало жарко. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах. Воздух между ними снова наэлектризовался, стал густым.

Когда песня стихла, уступив место бодрой рекламе автосалона, наваждение спало. Марк сглотнул, отвел взгляд и резко взялся за ведро со шпатлевкой.

— Грунтовка сохнет два часа, — хрипло произнес он, словно ничего не произошло. — Потом начнем красить.

Лена молча кивнула, возвращаясь к стремянке. Но ее руки дрожали, и она знала, что он тоже это видел.

К обеду стены были готовы к покраске. Марк принес из машины несколько огромных пластиковых ведер с базовой белой краской. Это был самый дешевый, но надежный вариант для предпродажной подготовки: белый цвет визуально расширял пространство и скрывал мелкие неровности.

— Я крашу верх валиком на длинной ручке, ты идешь следом и прокрашиваешь низ, — руководил процессом Марк, вскрывая первое ведро. — Осторожно, она жидкая. Не ляпай на пол, я только вчера снял оттуда пленку.

Лена вооружилась валиком поменьше. Работа закипела. Белый цвет мгновенно преображал магазин. Грязные, серые стены исчезали, уступая место чистоте и свету. Пространство словно наполнялось воздухом.

Они работали близко друг к другу. Лена шла по низу, Марк нависал над ней, раскатывая краску под потолком. Их движения стали слаженными, как танец. Шаг, взмах, шаг, взмах.

Лена потянулась к пластиковому лотку, чтобы обмакнуть валик. В этот же момент Марк сделал шаг назад, оценивая прокрашенный участок потолка. Его тяжелый ботинок случайно задел край лотка Лены.

Лоток подпрыгнул, и густая белая краска с характерным шлепком выплеснулась прямо на джинсы Лены, а несколько крупных капель отлетели ей на лицо.

Лена ахнула, отпрыгнув в сторону, но было поздно. Одна здоровенная белая клякса красовалась прямо на кончике ее носа, а другая медленно стекала по левой щеке.

Марк замер, глядя на дело своих ног. Его брови поползли вверх. — Черт... Прости. Я не увидел лоток.

Лена попыталась вытереть нос тыльной стороной ладони, но забыла, что в руке у нее валик, и только размазала белую полосу по лбу, сделав себя похожей на индейца на тропе войны.

Марк смотрел на нее секунду, две. А потом уголки его губ дрогнули. Он попытался сжать челюсти, чтобы сдержаться, но плечи его уже мелко тряслись.

— Чего смешного? — Лена возмущенно уперла руки в бока, отчего еще одна капля с валика упала ей на кроссовок. — Ты меня испортил!

И тут Марк не выдержал. Он запрокинул голову и рассмеялся. Громко, искренне, раскатисто. Тем самым глубоким, бархатным смехом, от которого у Лены в животе порхали бабочки еще десять лет назад. Этот смех заполнил собой весь обновленный белый зал, отражаясь от стен.

Лена смотрела на него, и ее наигранное возмущение таяло, как снег на солнце. Лицо Марка преобразилось, когда он смеялся — исчезли суровые морщины, глаза засветились теплом. Он был невероятно, до одури красив в этот момент.

Не удержавшись, Лена тоже прыснула. — Ах так? Тебе смешно? — она зачерпнула пальцем краску из лотка и, сделав резкий выпад, мазнула Марка по небритой щеке.

Смех оборвался. Марк удивленно посмотрел на нее, дотронулся до щеки и посмотрел на белые пальцы. В его глазах вспыхнул озорной, мальчишеский огонек. — Ты объявила войну, москвичка?

Он шагнул к ней, обмакнув два пальца в свое ведро. Лена с визгом попыталась увернуться, но он был быстрее. Его пальцы мягко мазнули ее по подбородку, оставляя белый след.

Она ахнула, смеясь, и попыталась отбиться. Марк перехватил ее руки, легко зафиксировав их своими огромными ладонями. Лена оказалась прижатой спиной к только что покрашенной стене, но ей было абсолютно все равно на испорченную работу.

Они стояли вплотную. Смех замер на их губах. Лена тяжело дышала, глядя снизу вверх в его потемневшие глаза. Белая краска на их лицах смотрелась нелепо, но напряжение, возникшее между ними сейчас, было обжигающе серьезным.

Марк все еще держал ее за запястья. Его взгляд медленно опустился на ее губы. Лена затаила дыхание, чувствуя, как мир вокруг сужается до размеров этого пыльного магазина.

Он не поцеловал ее. Но он медленно, очень бережно освободил одну руку и большим пальцем аккуратно стер белую каплю с кончика ее носа. Его кожа была шершавой и невероятно горячей.

— Иди умываться, горе-маляр, — шепнул он, отстраняясь, но в его голосе звучала такая глубокая нежность, что у Лены подкосились ноги.