Марк молчал долго. Он медленно поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы были шершавыми, царапающими, но прикосновение было невесомым.

— Потому что десять лет назад я дал себе слово, — тихо сказал он. — Если ты когда-нибудь вернешься, я не дам тебе уйти снова. Не потому что хочу запереть. А потому что знаю: там, куда ты рвешься, тебе будет холодно.

— А здесь? — шепнула Лена, закрывая глаза от его прикосновения.

— Здесь тепло, — ответил он. — Потому что здесь ты дома.

Он убрал руку, словно боялся перегреть воздух между ними.

— И потом, — добавил он, и в его голосе проскользнула привычная ирония, скрывающая эмоции. — Мне просто нравится этот пол. Жалко будет, если его снесут под супермаркет.

Лена рассмеялась, и звук её смеха отразился от белых стен, наполнив пустой зал жизнью.

— Ладно, прораб. Если пол тебе нравится, давай работать. Где эти кресла?

— На складе. Тяжелые, дубовые.

— Покажешь.

Они провели остаток вечера на складе, разбирая завалы мебели. Работа была физической, грубой, но в ней была своя медитативность. Марк поднимал тяжелые каркасы, Лена обтирала их от пыли и грязи. Они переговаривались мало, но каждое движение было синхронным.

Когда часы пробили полночь, они остановились. В зале стояло пять отреставрированных кресел с мягкой обивкой глубокого зеленого цвета. Они выглядели как островки уюта посреди серого бетонного моря пола.

— Неплохо, — оценила Лена, опускаясь в одно из кресел. Оно мягко обняло её уставшее тело.

— Завтра привезем столики, — сказал Марк, прислоняясь к косяку двери. Он выглядел измотанным, но довольным.

Лена посмотрела на него. На его усталое лицо, на руки, испачканные в пыли, на глаза, которые смотрели на неё с такой нежностью, что становилось трудно дышать.

— Марк, — позвала она снова.

— Что еще, москвичка?

— Спасибо. За всё.

Он усмехнулся, оттолкнулся от косяка и подошел к ней. Наклонился, опираясь руками на подлокотники её кресла, заключая её в кольцо своих рук.

— Не благодари. Просто будь здесь.

Он не поцеловал её. Он просто посмотрел в глаза, давая ей время привыкнуть к этой близости, к этому новому статусу-кво. Затем выпрямился и выключил свет.

— Поехали. Я тебя отвезу. Завтра в семь утра подъем.

— В семь? — возмутилась Лена, поднимаясь из кресла. — Мы же договаривались в восемь!

— Планы изменились, — спокойно сказал Марк, открывая перед ней дверь. — У нас слишком много работы и слишком мало времени.

Лена вышла следом, улыбаясь в темноту.

— Тиран, — пробормотала она.

— Твой тиран, — поправил он, и в его голосе прозвучало столько собственнической нежности, что у Лены захватило дух.

Она села в машину, и пока Марк обходил её вокруг, чтобы сесть за руль, Лена посмотрела на здание магазина. Оно больше не казалось мертвым грузом, тянущим её на дно. Оно стало якорем. Точкой опоры, от которой можно было оттолкнуться, чтобы плыть дальше. Или остаться навсегда.

И впервые за десять лет она поняла, что вариант «остаться» её не пугает.

Четверг выдался на редкость теплым для конца октября. Солнце, словно чувствуя важность момента, щедро заливало набережную золотым светом, превращая серые волны в блестящую чешую. Внутри «Маяка» царила напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом передвигаемой мебели.

Лена стояла посреди зала, оценивающе оглядывая расставленные кресла. Пять глубоких зеленых бархатных островов, которые они с Марком реставрировали в ночь после дождя, теперь выглядели достойно. Они окружали низкий деревянный стол, на котором Лена расставила стопки книг по истории города и старые карты, найденные на складе.

— Слишком официально, — произнес Марк, выходя из подсобки с подносом, уставленным чашками. — Как в кабинете директора. Люди пришли общаться, а не сдавать экзамен.

Он кивнул на кресла. Лена нахмурилась, поправляя прядь волос, выбившуюся из хвоста.

— Я хотела создать атмосферу уважения. Михаил Сергеич — человек пожилой, заслуженный.

— Уважение создается не расстановкой мебели, а уютом, — Марк поставил поднос на стол и легко переставил одно из кресел, разбивая строгую симметрию. — Вот так. Чтобы можно было повернуться к соседу, не ломая шею.