Шрифт:
— Stupide! — Он выкрикнул это слово вслух, а потом принялся шёпотом повторять его снова и снова. Что за бес дёрнул его вот так торчать у окна?
— Eh bien. — Хорас вернулся как раз в тот момент, чтобы застать выходку Бушета. — Того же цвета, что ковёр.
Да, ещё один блестящий манёвр — расплескать вино, точно школьник, и в таком-то заведении! ( Real Strength in Every Stitch… ) Бушет ровно выдохнул. Тише… Минуту… Негр в шапке не мог его приметить. Не за те секунды, что он там простоял. Шансы…
Он извлёк серебряный зажим для банкнот и ловко отделил для Хораса полтинник. — За сервис, — сказал он.
— Merci.
— И за французский.
Хорас поклонился, протягивая Бушету его коричневую кожаную сумку. — За ещё полтинник могу говорить на ниппонго.
— Нет. Но сделайте мне одно одолжение.
— Уже.
— Мне нужно воспользоваться чёрным ходом.
Для апреля было тепло — погода для пиджаков. Бушет выскользнул в переулок, тянувшийся за рядом магазинов. У Дандас он осторожно выглянул и направился к метро — серые кожаные «Гуччи» тихонько поскрипывали. У Блур он мог безопасно поймать такси и всё равно успеть в аэропорт.
У подножия лестницы он завернул за угол к турникетам и кассе. На полпути сообразил, что оставил пальто. Сквозь сжатые зубы Бушет процедил: — Merde. — Не из-за пальто, а из-за авиабилета в левом нагрудном кармане. — Motherfucking merde!
Хотелось уже быть в самолёте, в Монреале. Там, где ему место. Слева он почувствовал лёгкое волнение воздуха, возвещавшее о приближении поезда. Через секунды он мог бы уже быть в вагоне… Но с другой стороны, через несколько минут…
Волнение превратилось в тряхнувший волосы ветерок. Толпа сгустилась на платформе. Он бросил быстрый взгляд на лестницу. Потом сосредоточился на серых камерах хранения. Быть начеку никогда не мешает, а руки ему, возможно, ещё понадобятся.
Бушет убрал костюм в ячейку, ощупью нашаривая монеты, пока ладони не наполнились пенни, никелями, даймами.
Fucking damn!
Allons!
Оставив костюм, он бросился к кассе за сдачей. Кассир отсчитывал купюры, когда Бушет услышал голоса.
— Вон он!
— Там!
И когда ветерок превратился в ветер, Бушет обернулся и увидел троих — один с битой высшей лиги.
В обычное время Бушет мог бы и не побежать. Трое — это ненамного хуже двоих, если разобраться. Но на этот раз что-то было иначе. Не трое уродов. Даже не бита. Это был голос, сказавший: Дружок, тебе вообще не стоило сюда приходить .
Отчаянный взгляд в сторону камеры хранения. Ругательство. И тут Бушет рванул с места — перелетел через турникет, мимо испуганного вскрика кассира. Двери поезда уже начали открываться. Он летел к хвостовому вагону, расталкивая мечущихся людей, которые видели, что он несётся. И двух женщин, которые — нет.
Один только раз он оглянулся — и увидел, как негр прёт за ним по пятам. Откуда-то из головы состава прозвучал долгий свисток. Два коротких — и двери закроются.
Бушет потянулся за рукоять длинного ножа из слоновой кости. Свисток прозвучал снова. На бегу он перехватил нож и развернулся, выводя руку в позицию — так что, пригнувшись, он был готов к броску. Свисток прозвучал последний раз. Он швырнул нож, услышал крик и нырнул в закрывающуюся дверь вагона.
Когда они тронулись, он увидел, как негр катается по перрону — белые зубы сверкают, пока тот сжимает промежность.
Ухмылка Бушета продержалась лишь мгновение — ровно столько, чтобы окинуть взглядом удаляющуюся платформу. Двух других там не было.
— Motherfatherfucking merde!
Они были в поезде.
2
Виктор плёлся по Янг-стрит, измотанный очередной неделей. Последние полгода, с тех пор как приняли Вивви, он делил свои дни на две части.
В лучшие — не в хорошие, хороших не было — дни не могло быть и речи о том, чтобы он её по-настоящему желал. Она была глупой, мелкой, вульгарной. Филиппинкой, охотящейся за деньгами.
Прекрасно скроенной из самых экзотических пар:
глаза (два омута из туши)… губы (вызывающего лука)…
В лучшие дни — никаких иллюзий, что она когда-нибудь будет его. В тридцать пять он был слишком стар для неё. Ей нравились молодые и быстрые.
…грудь (созданная для порно: «задорная», «гордая», «высокая», «упругая»)…
ноги (незабываемые вечеринки с хлопушками и дурацкими колпаками)…
В лучшие дни он знал: он — бесцветный и незначительный. Но сегодня был один из худших. И не было никакого способа смириться с тем, что он не сможет заполучить её. Хотя бы на одну ночь.