Это было высшей формой поражения: лишение возможности потерпеть неудачу.

В лучшие дни… Кого он обманывал? В последнее время он всё острее ощущал, как сужаются его возможности — словно закрываются целые ряды дверей одна за другой. Сегодня у него даже колени подгибались от ходьбы.

И всё же вокруг него были поразительные свидетельства обратного… Бодрый шестидесятилетний мужчина пронёсся на жёлтый. Хорошо одетые пятидесятилетние вышагивали с блондинками и брюнетками (секретарши? дочери?) — бодрость не убывала, шансы оставались нетронутыми.

Апрельские мысли… Да, апрель… Снег шёл с ноября — ещё одна унылая вечность из слякоти, метелей и сырости. До такой степени, что невозможно было вспомнить ни один день с приличной погодой — и нечего было надеяться на то, что такой наступит.

Виктор стоял на углу Дандас и Янг, медленно озираясь. Пятница, надо было куда-то пойти! По магазинам… кино… выпить где-нибудь кофе, хотя не стоит бы…

Такого беспокойства он не чувствовал со дня приезда в Торонто — ошалелый от огней большого города, пьяный от предчувствия перемен. Здорово было бы снова почувствовать нечто похожее. И, не зная, где это снова отыскать, Виктор спустился в метро на Дандас.

Заметив две свободные ячейки камеры хранения, он принял первое решение. Монеты уже были в руке, когда он поставил портфель. Но прежде чем повернуть ключ, у него в голове зазвучали голоса.

(Снова на коленях, да?.. Что не так с верхней?.. Боишься, что придёт какой-нибудь болван и треснет тебя, если ты её возьмёшь?.. Да ладно, ты же первый успел…)

Но—

(— ничего!.. Ты мужик или—)

Ладно!

Он заглянул — и хлопнул дверцей. Вот теперь он влип. С секунды на секунду откуда-то из-за спины должна была начаться расплата.

Виктор ждал, подняв плечи до ушей. Но когда наконец огляделся, рядом никого не оказалось — только кассир в будке с романом.

Виктор поразмыслил; поразмыслил ещё; затем, покосившись через плечо, медленно снова открыл дверцу. Прибывающий поезд дохнул ему в волосы. В том поезде мог оказаться монстр, возвращавшийся обратно так быстро, как позволяли колёса.

Ветерок от поезда уже стал ветром.

Он расстегнул молнию сумки на несколько сантиметров…

И хотя завтра он ни за что не собирался поступить правильно, быстрота подмены его самого удивила. Он положил в карман нижний ключ, когда метро с грохотом ворвалось на станцию.

Час спустя Виктор вернулся; ещё через полчаса был дома.

3

Чёрный «Кадиллак» Дерека Коула плавно катил вдоль торонтской набережной в поисках тихого местечка. Рентгеновский взгляд, проникни он сквозь угольно-чёрные стёкла, нашёл бы расположение фигур внутри тревожащим.

Спереди лысый чернокожий с только что сломанным носом с каменным лицом держал руль, не отрывая взгляда от зеркала. Напротив него седовласый мужчина с лицом загрубевшего Джеймса Кобёрна хмуро смотрел прямо перед собой. Он поправил тонкие чёрные кожаные перчатки, затем одёрнул рукава чёрной кожаной куртки.

— Тебе удобно там, Бушет? — Саркастический смешок. Затем резкий щелчок — и Коул протянул водителю носовой платок. — Постарайся не пачкать сиденье.

Честно говоря, Бушету было далеко не удобно, несмотря на хлопчатую мягкость внезапного апрельского снегопада и величественный голос Коула. Двое с обеих сторон закинули ему руки на шею, приставив выкидные ножи к рёбрам. Он сидел на онемевших руках.

— Знаешь, — говорил Коул, — ты задал моим ребятам жару, дружище.

— Mon ami , — поправил его Бушет.

— Говори со мной по-английски.

— Alors, mangez-moi. (Тогда пошёл нахуй.)

Голова Коула повернулась. — Чарли, отрежь ему мочку уха, когда он снова выругается.

Чарли — амбал с двумя чёрными глазами — издал одобрительный звук.

— Да, задали они жару, — продолжал Коул. — Теперь у Ральфа нос — вылитый твой. А вот Хэнк — тот, что справа, — осчастливил твоим визитом своего зубного.

Хэнк зарычал, прокалывая ножом куртку Daniel Hechter на Бушете. — Ну давай, ругайся, урод. — Он обдал Бушета слюной и кровью — через пробелы, где прежде торчали жёлтые зубы.

Коул прикурил ещё один «Кэмел» и выпустил в воздух идеальное кольцо дыма, когда заголосила Клео Лейн. — Как бы то ни было, Бушет, сам ты выглядишь неважно.

Это Бушет мог ощутить и без посторонней помощи. Левый глаз затянуло плёнкой — веки полузаклеены. Зубы, кажется, все целы, но язык докладывал: несколько расшатано, верхняя губа рассечена. Никого, похоже, не беспокоило, что он заливает кровью рубашку Pierre Cardin . Правое ухо, наверное, удвоилось в размерах. Ему было несколько спокойнее от мысли, что Чарли будет резать левое.