Ему очень нравился этот костюм. Но детали расплывались, когда он пытался разложить красоту по полочкам. Что-то в шерсти. Что-то в цвете. В крое. Костюм был элегантным, но в нём было что-то уличное. Романтика с лихим, чуть дерзким привкусом. Современный — и вне времени. Это было всё, чего он хотел — и совершенно не его уровень.

Он вздрогнул. FM самовольно переключилась с Моцарта на «Битлов» — и нахлынули все старые чувства. Виктор хотел, чтобы музыка замолчала: он знал, что до девяноста лет будет слышать «Eleanor Rigby» и «Here Comes the Sun».

Методично, интенсивно он начал смывать мыло. Вспомнив пиджак, почувствовал, как губы складываются в подобие улыбки. Рукава были точно его длины — и на мгновение он и впрямь подумал… Потом, конечно, осознал масштаб своей ошибки. Когда же он поднял брюки, его любовь и отчаяние достигли предела. Пояс был на добрый сантиметр уже, чем нужно. Радио прыгнуло несколько раз — с Генделя на Брамса и снова на Ринго. Виктор больше не мог этого выносить. Пора заканчивать: примерить чёртову вещь и выучить ту же старую, надоевшую до оскомины истину.

И тут через лейку ударила ледяная вода. Он задохнулся, вскрикнул — и едва увернулся от большего куска льда. Малый он обойти не успел. Одна нога взлетела; потом другая; потом обе руки — в стороны.

— Господи! — вскрикнул он. Схватился за занавеску. И рухнул с жутким треском черепа о розовый фаянс.

Пока сознание угасало, Виктор подумал: Нельзя утонуть… Костюм…

5

Бушет взревел, выплёвывая три зуба. Он сжал хватку на серебристых волосах и дёрнул лицо Коула к своему колену. Успел нанести ещё два удара, прежде чем Коул высвободился комбинированным ударом ноги и толчком, опрокинувшим его на землю.

Двое кружили вокруг друг друга. Коул вытер тыл правой перчатки о расквашенный нос. Бушет невольно усмехнулся, теперь зная, что Коул умеет кровоточить. И значит, возможно, только возможно, он всё-таки ошибся. Главным теперь было время. Через несколько минут вернётся машина.

— Хороший нос у тебя, — бросил он.

— Продолжай улыбаться. — Коул стоял неподвижно, бита прямо поперёк паха, Бушет — в нескольких шагах от него. — Знаешь, в чём твоя проблема? Неправильная стойка. Слишком широко. Как ты собираешься достать меня отсюда?

Старик терял голову. Или кто-то из ударов хорошо её встряхнул. Так или иначе, решил Бушет, пора уходить. Он замахнулся — ровно и чисто, метя на тройку, в левое ухо Коула. Пока он соображал, как умудрился промазать, Коул ткнул его в живот и уложил ударом, сломавшим ему челюсть. Бушет закашлялся, перевернулся, начал долгую борьбу, пытаясь встать. Real Strength…

Не торопясь, Коул ждал. — Для хоум-ранов неплохая стойка. Но попробуй переднюю — вот так, и ноги чуть ближе. Для одиночных, двойных, занять все базы. Я только что вывел игрока на первую. И это последний иннинг.

Бушет кружил, пока Коул говорил и поворачивался, подняв биту, как самурайский меч.

Что это за бой? Бушет сосредотачивался всё сильнее. Никакой боли. Никакой челюсти. Никакого счёта. Только он — монстр, победивший в сотне драк — и этот кожаный фифа. Он присел, подобравшись ближе, готовясь одним взмахом снести оба колена… потому что он — Жан-Поль Бушет… с могучими руками, от которых у людей трясутся коленки… Ну же, сука… Good Luck… Good Luck…

Вдруг, работая только запястьями, Коул с невероятной скоростью щёлкнул битой. Никакого другого способа блокировать — только как Бушет и сделал: рукой. Он взвизгнул. Коул добавил ногой в грудь и хорошо прошёлся по тому же плечу.

— Чёрт! Вот это игра! Лучший вид спорта, какой только есть в какой-либо стране.

Бушет сосредоточился на предплечье. Нерв, кажется, был задет — пальцы начали подёргиваться.

— Готов? Я ещё бью, — сказал Коул. Он вернулся в исходную стойку, бита опущена в обеих руках — внешне беззащитный.

Бушет взял самурайский хват и осторожно закружил. Никакого страха. Никакого плеча. Никакого предплечья. Никакой челюсти. Чистая концентрация на том, как, чёрт возьми, убраться отсюда.

Именно тогда с дороги донёсся громкий злобный гудок. Внимание Коула дрогнуло. Бушет увидел свободу у конца взлётной полосы. Вот оно… Я возвращаюсь домой… Он ринулся вперёд — убийственный вихрь тычков, финтов и замахов. Мастерски парированных Коулом — вплоть до прямого удара в ухо и колена в пах.

— Один аут, — выдохнул тот. Пошатнувшись, он повернулся.

И Бушет, уже несущийся по взлётной полосе, взял его сзади. Зажал биту поперёк горла Коула — руки накрест. И принялся трясти его, как тряпичную куклу, держа стойку достаточно широкой, недосягаемой для каблуков тех ботинок. Ничто не могло его сдвинуть. Ничто не могло его спугнуть. Он держал курс домой.

— Восемь лет, урод! Восемь лет!

Коул извивался, дёргался, трясся. Но Бушет давил, потому что это было по-настоящему, теперь без сомнений, и даже если придут остальные — им понадобятся минуты, а ему нужна была одна.