Шрифт:
— Я еду домой, грязная скотина!
Хорошо было — хоть смейся. И он почти засмеялся, когда Коул начал тереть каблуки, точно у него зачесалось что-то. Вместо этого он тряхнул Коула ещё сильнее — выжимая, оставалось секунд тридцать, последний воздух из его тела.
И тут… самое странное… Он почувствовал это постепенно. Почувствовал, как Коул набирает дыхание из земли — медленно, с трудом тянет его кверху. И это одно дыхание, взятое ниоткуда, расправляло его по мере подъёма, наполняя грудь, плечи, голову. Бушет, цеплявшийся теперь из последних сил, был не в состоянии ему помешать. Коул просто рос и рос. Выпрямившись в полный рост, он высоко поднял правый ботинок. В ночи мелькнула сталь — и лезвие нашло цель.
В одном движении бита оказалась у Коула. Он развернулся и яростно ударил — в левое бедро Бушета.
Конец. Больше никаких забот. Бушет полз на животе — одна нога и руки. С самого начала не было никакого выхода, он знал. Всё произошло, как было предсказано. И всё из-за потаскухи. Но песок был мягкий, и снег был мягкий. И последний снег — прохладный.
— Бушет…
Он слышал Коула словно с огромной высоты. В его сознании мелькнул образ невыносимо прекрасной женщины, лежащей на белых атласных простынях в чисто белой комнате. У неё были самые красивые длинные иссиня-чёрные волосы. И хотя лица он не видел, ему хотелось оказаться рядом с ней.
— Бушет…
Он перевернулся на спину — левое колено слегка приподнято. Поза была удобной для Коула, который взмахнул и расколол биту.
Бушет кричал и катался по песку, где видение в белом было спокойно и прохладно.
(Жан-Поль, ecoutez… Слушай, один очень хороший человек нашёл твой костюм… Разве это не чудесно?.. Ecoutez… О, послушай, пожалуйста…)
— Бушет, — тихо сказал Коул. И когда тот поднял взгляд — показал лезвие в каблуке. — Иногда нужен старый плевочный шарик (подача с обманом).
Но мысли Бушета уже блуждали. Корабль снова прогудел на воде.
(Жан-Поль, это правда, он нашёл твой костюм… Поговори с ним, Жан-Поль… Скажи ему, чтобы встретил нас в Старом Монреале…)
Ecoutez… Бушет уплывал.
— Бушет… — Коул ткнул его кончиком другой биты. — Давай, садись.
(Жан-Поль, уже скоро… Торопись…)
Ecoutez…
— Ну же, вставай, вставай. — Коул собрал ворот некогда голубой рубашки в кулак, посадив его на песок.
Ecoutez…. кто бы ты ни был…
— Бушет… — Коул встал, готовый ударить, нужна была лишь цель. — Бушет… Слышишь, Бушет…
Он поднял глаза к Коулу. Сил хватало лишь на то, чтобы вложить в этот взгляд боль — и ничего больше. Собрав последнее, что осталось, он выдохнул: — Nous reviendrons! (Мы вернёмся!)
— Разумеется, возвращайтесь. — Голос Коула был тихим, как гудок в гавани. — Был чудесный вечер. Но теперь…
Мысли Бушета уже унеслись в белую комнату.
(Жан-Поль, иди сюда… Я так долго ждала…) Ecoutez… Maintenant… 1880… Maintenant…
— Бушет! — Коул резко бросил, и когда тот посмотрел вверх: — Просто хотел, чтобы ты это видел. — Коул поднял биту и указал куда-то далеко за центрфилдерский забор. Сжал её так, что захрустели костяшки. — За Бейба (Бейб Рут). Play ball! (Играем!)
Это случилось так быстро, что Бушет не мог пошевелиться — даже рта не открыл. Впрочем, это бы и не помогло. Даже крикнуть не успел бы. Да это и не имело значения. Он не смог бы остановить замах Коула ни щитом, ни тем более криком. И бита стёрла всякую память о том, что когда-то было его лицом.
1880…
MAINTENANT! (СЕЙЧАС!)
6
Виктор прижимал пальцы к вискам, пока накатывала очередная волна. Боль нарастала с самого падения — волны следовали одна за другой, перерывы между ними всё короче. Он раскачивался, почти не двигаясь, и ждал, пока эта схлынет.
Придя в себя, он украдкой взглянул сквозь растопыренные пальцы. Видение никуда не делось. И по-прежнему оставалось катастрофой: щуплый мужчина с любопытными глазами в смешных роговых очках — в костюме, нелепо провисавшем в плечах и груди. Никакое втягивание живота не позволяло застегнуть брюки. Вот он, безупречный болван! Завтра он вернёт костюм и займётся делом — будет тридцатипятилетним Виктором Франклем.
Бывает и хуже, он полагал.
Жизнь серая, но своя.
Работа скучная, но работа.
И всегда найдётся кто-то, у кого дела запутаннее.
Единственное, в чём Виктор сомневался, — что кто-либо ещё знал боль этих красных волн. Хотя не молился он с… он уже забыл — только за горизонтом вздымалось цунами, и он прошептал: — Пожалуйста. — Что угодно могло его спустить. Любое внезапное движение или мысль. Ему была нужна вся его удача и всё его сосредоточение, и—
Он начал выть. Когда старая миссис Эллиотт за стеной принялась барабанить, стук вошёл в контрапункт с красным биением в ушах. Через несколько секунд голова взорвётся.