— А если я выиграю? — сказал он.

— Не выиграешь. Но если вдруг — ты свободен.

Бушет впился в глаза Коула в поисках слабины. Они были чёрными и непреклонными. Корабль прогудел снова, и Бушет сделал ход — швырнул биту на землю.

— Иди к чёрту, — сказал он.

— Подними.

— Стоит мне тебя уложить — и я труп.

— Ты труп прямо сейчас, если не поднимешь. — Коул поднял биту и шагнул вперёд — в его глазах была непреклонность.

Но Бушет сложил руки на груди. — Валяй. А потом иди в какой-нибудь кожаный бар и делай вид, что ты мужчина. — На мгновение ему показалось, что он перегнул палку. Он видел, куда нацелена вздрагивающая бита, и представил, какой звук та издаст.

Но вдруг Коул опустил биту. Он помотал головой, словно прочищая её, и оглянулся. — Прокатитесь, — сказал он. И когда его люди стали возражать: — Пятнадцать минут. Прокатитесь!

Бушет не мог поверить своей удаче. ( Good Luck… ) Он снова чувствовал себя молодым и раскованным, наблюдая, как отъезжает чёрный катафалк. Коул нетерпеливо помахал рукой вслед. Шины взвизгнули и заскользили по ледяному насту. Потом машина исчезла.

Хорошо. Лучше, чем хорошо. Почти несравнимо. Это было как в тот раз, когда амбалы ждали его в переулке, а он, как орёл, спрыгнул с крыши. Это было как в тот раз, когда «Ангелы» вынудили его съехать с дороги, а он оставил их обмотавшимися вокруг собственных мотоциклов. Да! Это было как два месяца назад… когда та сука в Монреале послала его куда подальше и… Merde! … Он же не планировал её обидеть, даже не собирался идти следом к ней домой… Просто снесло крышу, он полоснул её и — Как он мог!—

— Всё, к делу. — Коул потянулся и ударил носком ботинка в песок.

Ты — ничто… Я тебя сделаю… теперь, когда знаю, что ты один… В потоке чистой концентрации Бушет очистил разум. Никакого проклятия. Никакого страха. Никакой опасности. Просто кожаный пидор с битой и большими зубами.

Бушет рванул с места, нырнул и схватил биту, перекатился вне досягаемости — и оказался на ногах. Вот это были старые добрые деньки! Как в Монреале… до костюма… до той девчонки… Он был силён и недосягаем, и ничто не могло его задеть.

Корабль гудел в гавани, пока Коул начинал обходить его по кругу, финтя с битой Louisville . Бушет хотел прокричать капитану: «Это мой корабль, он пришёл за мной!»

И в ходе первых перепалок не раз казалось, что так и есть — когда свист биты Коула сменялся ругательством после точного удара Бушета.

Ты — ничто… Ты падёшь…

Так почему же тогда Коул улыбался и подзывал его? И как мог Бушет — свободный и вернувшийся в старые добрые деньки — купиться на двойной обманный ход Коула?

Удар по голове был легко заблокирован. Он свободно держался за Коулом в ходе крученого поворота и обратного замаха в колено. Но даже заблокировав, понял: снова попался. Потому что Коул доворачивался назад — ровно туда, где и хотел оказаться — для эффектного удара, почти сломавшего Бушету левое плечо.

Упав на песок, Бушет потерял мужество и вскрикнул: — Иисус! — Не от боли, хотя та была на пределе. Нет, Бушет вскрикнул, потому что корабль — не для него. Он был прав с самого начала. Это всё-таки тот год.

4

Это была любовь с первого взгляда, как только Виктор увидел костюм. Он мог бы быть мошкой, влюбившейся в слона; бурбоном, влюбившимся в монахиню. И всё же, пусть это было глупостью, разве странно, что ему захотелось попробовать?

Он обошёл кусок льда, чтобы перекрыть душ. Прошлой ночью, размораживая холодильник, он отколол два больших квадрата, которые не спешили таять. Виктор сполоснул волосы, потом нанёс кондиционер — прежде чем намылить остальное тело. Так, по совету на этикетке, кондиционер успевал впитаться. Это казалось Виктору разумным — он был человеком аккуратным и методичным.

И сегодня вечером — больше, чем когда-либо, — ему хотелось быть чистым. Он шагнул назад, едва не поскользнувшись на большем куске льда, и осторожно пнул его за спину. Он вспомнил странную бессмыслицу, случившуюся несколько лет назад — в день, когда ему исполнилось тридцать.

День рождения совпал с провинциальной лотереей. Дома, в одиночестве, с бокалом вина — одним из редких отступлений от зарока воздержания — у него родилась дикая идея. Виктора осенило: он может выиграть в лотерею, если по-настоящему захочет. Он сделал ещё глоток. Щёки начали гореть. Всё, что нужно было сделать, — это захотеть. Сосредоточиться, ни о чём не думать, кроме победы, победы, своей победы — и мощь его мысли направит руку, выбирающую шар.

Он обошёл меньший кусок льда, чтобы подрегулировать воду, прежде чем намылить пупок. Кто-то, похоже, затеял стирку — вода шла то горячей, то тёплой, то холодной.

Как он сосредотачивался, пока крутился барабан, — до раскалывающейся головной боли! Рука опускалась в барабан. И он всё продолжал думать, словно мысль могла изменить шар. Но, конечно, ничего не произошло. Когда головная боль прошла, он вернулся к привычному делу быть тридцатилетним Виктором Франклем.

Кипяток из душа едва не заставил его закричать. Виктор запрыгал вокруг льда, чтобы отрегулировать холодную воду, — и принялся намыливать пах.