Американское правительство отправило войска нам в помощь, и я нисколько не сомневался, что Ханою грозит поражение. После этого я планировал первым же делом вернуться к нам в деревню и разыскать тебя.

Я мечтал о проигрыше коммунистов, но когда мне пришла повестка, я словно остолбенел. Потом поднял глаза на распятие и стал молиться. Я хотел отстаивать свободу, которая была у южан, но пойди я на фронт, мне грозила бы смерть, а Линь могла остаться одна с детьми. Мало того, велик риск сражаться против своих же братьев и сестер.

Вскоре к нам в гости пришел мой тесть. Он сказал, что уклониться от призыва будет непросто, но готов дать взятку кому надо. Либо подкупить чиновников, чтобы мне дали госдолжность. Увы, на Юге царила жуткая коррупция, и можно было купить практически всё. Я презирал эту систему и не желал ее поддерживать.

Той ночью, пытаясь принять решение, я вспоминал белизну повязок на наших головах, когда мы оплакивали папу у его гроба, злобный смех убийц дяди Конга, горечь ненависти на моих губах. Вспомнил и о клятве отомстить.

Словом, в 1971 году я вступил в ряды Армии Республики Вьетнам — АРВ.

О братья и сестры, я должен был отстаивать свои убеждения, но вместе с тем осознавал, что мы с вами теперь оказались в противоборствующих лагерях. По прошествии шестнадцати лет ваши лица не поблекли в моей памяти. Если бы мы сошлись в бою, пустили бы вы в меня пулю? Я бы не выстрелил. Но что, если кто-нибудь из моих товарищей приставил бы дуло к вашему лбу? Убил бы я брата по оружию ради брата по крови?

Эти вопросы не оставляли меня все четыре года, что я провел в армии. Меня всегда тянуло вглядываться в лица убитых врагов. И, делая это, я всегда боялся увидеть кого-то из вас.

Когда-то я думал, что при виде вражеских трупов испытаю удовлетворение, но от этих картин в душе разверзалась пустота, а сердце охватывала печаль. Я понял одно: сколько крови ни проливай, а мертвецов не оживишь.

Множество раз я оказывался на волосок от смерти. Надеялся, что мы одержим победу в войне, но американцы вывели свои войска через год после того, как я дал клятву биться с ними бок о бок. Они словно бы позабыли о своем обещании защищать Юг от вторжения коммунистов. АРВ редела под гнетом коррупции. Когда Северная армия и вьетконговцы с Юга начали выигрывать битву за битвой, мой командир сбежал с фронта на вертолете. Некоторые товарищи совершили самоубийство. Кто-то дезертировал или сдался врагу.

Когда Нячанг, город, приютивший меня, захватили, я плакал. К тому времени я уже сложил оружие и вернулся домой. Мы вырыли за нашим домом убежище, где я прятался, и несколько недель я прожил под землей, точно какое-нибудь животное, но потом не вытерпел и выбрался наружу. По радио объявили, что новое правительство подумывает о перемирии. Бывших солдат АРВ призывали заявить о себе, обещая никого не наказывать. К нам домой даже прислали несколько таких, чтобы те поговорили с моей женой и детьми. Солдаты сказали, что с ними прекрасно обращаются, что мы — и северяне, и южане — отныне братья и сестры.

И я пошел сдаваться в компании Линь и тестя. Мы боялись, что меня арестуют, но встретили меня радушно. Меня попросили написать рапорт о том, что я делал во время войны. Потом отпустили домой и велели еженедельно приходить к ним и отмечаться в течение трех месяцев — исключительно ради формальности. В тот вечер мы устроили праздник. Я решил, что по истечении этих самых трех месяцев попытаюсь вас отыскать.

Вот только загадывать в этой жизни нельзя. Через неделю, когда я явился отмечаться, меня запихали в тесный грузовик и повезли в лагерь переобучения — располагался он высоко в горах, далеко от Нячанга. Мне даже не дали возможности попрощаться с близкими.

Лагерь оказался настоящей каторгой. Нас заставляли выкорчевывать пни и вспахивать каменистую землю, дабы засадить ее рисом. Многие погибали без медицинской помощи и достойного питания. Меня самого несколько раз едва не погубила малярия. Но куда больше меня печалило, что я не знаю, что сталось с Линь и моими детьми — и с вами.

Два года в лагере тянулись медленно, точно два столетия. А когда меня освободили, я вернулся домой, к жене и детям, которые едва сводили концы с концами. Линь не смогла найти работу, и ей пришлось продать свои украшения, одежду и нашу мебель, чтобы оплачивать школу Тхиену и Нян. Их окрестили «нгуи» — незаконными — и подвергали жестокой дискриминации. Следующие два года я был лишен гражданских прав. Я не мог работать. У меня не было документов. Мне запрещалось голосовать. На протяжении многих месяцев я должен был отмечаться в полиции.

Мой тесть построил настоящую бизнес-империю в Нячанге, но после войны лишился буквально всего. Пока я был в лагере, его дома, имущество и компанию национализировали. Ему с супругой пришлось провести целый год в Новой экономической зоне в Ламдонге. Условия жизни в горах были непростые, кроме того, каждый вечер надо было собираться в клубе и петь хвалебные песни о новом правительстве. Однажды мой тесть вместе с женой выскользнули из барака и сбежали. Им удалось вернуться домой. Они выкопали золотые слитки, припрятанные в саду, купили лодку и еще несколько месяцев тайно готовились отбыть в Америку.