Но день за днем, несмотря на плохую погоду, учения продолжались: одна мачта соперничала с другой, чтобы поставить или убрать паруса, устанавливали предохранительные сети на верхней орудийной палубе, чтобы привыкнуть делать это даже в кромешной тьме, если потребуется, чтобы экипажи тридцати восьми 12-фунтовых орудий не были раздавлены падающим рангоутом и такелажем, если их призовут на помощь.

Палуба за палубой, от массивных карронад на носу до средней и нижней орудийной палубы, где находилось основное вооружение — мощные тридцатидвухфунтовые орудия, или «длинные девятки», как их прозвали, — люди жили за герметичными иллюминаторами, в то время как огромные волны кипели у наветренного борта и высоко поднимали сплошные слои воды через сети.

Кин продемонстрировал свою веру в своих уорент-офицеров и специалистов, составляющих костяк любого корабля, и быстро продемонстрировал им своё доверие в вопросах дисциплины. В такой разношёрстной компании, где многие были совершенно неопытны, страсти накалялись, и не раз в ход шли кулаки. Это неизбежно приводило к суровому и унизительному зрелищу наказания: плети рассекали спину, дождь разбрызгивал кровь по решёткам, а морские барабанщики отбивали ритм между ударами.

Болито, как никто другой, знал, как Кин ненавидел порку. Но дисциплину нужно было поддерживать, особенно на корабле, идущем в одиночку и с каждым днём всё глубже и глубже погружающемся в Атлантику.

Кин был одинаково непреклонен со своими лейтенантами и мичманами. С первыми он отводил в сторону и беседовал в своей тихой, сдержанной манере. Если офицер был настолько глуп, чтобы игнорировать его советы, вторая беседа носила совершенно иной характер. Джеймс Кросс, шестой лейтенант, сопровождавший баржу, перевозившую Болито из Портсмут-Пойнт, был тому примером. Он казался достаточно энергичным, но в большинстве случаев демонстрировал некомпетентность, которая заставляла стонать даже самых закалённых младших офицеров.

Говорят, Олдэй прокомментировал: «Он скоро станет причиной чьей-то смерти. Его надо было задушить при рождении!»

Мичманы, в основном, происходили из знатных флотских семей. Плавание на флагманском корабле под командованием офицера, столь известного или печально известного, как утверждали некоторые, было шансом на продвижение по службе, которым нельзя было пренебречь. Странно, что после стольких лет побед и неудач, кровавых сражений и суровых условий блокады многие всё ещё верили в скорое окончание войны, особенно теперь, когда английские солдаты стояли на вражеской земле. Для молодых офицеров, надеявшихся на достойную жизнь на королевской службе, это мог быть последний шанс прославиться, прежде чем их светлости уничтожат флот дотла и выбросят матросов на берег от юта до бака: такова была благодарность нации.

Оззард открыл сетчатую дверь, и Кин вошел в каюту. Его щеки пылали от резкого северного ветра.

«Кофе, Вэл?»

Кин сел, но его голова все еще была наклонена, как будто он прислушивался к происходящему на верхней палубе.

Затем он взял кофе и с благодарностью отпил. Болито смотрел на него, вспоминая старый магазин Джозефа Брауна в Сент-Джеймсском соборе, куда Кэтрин водила его во время их поездок в Лондон, и где она, должно быть, организовала доставку на корабль всего изысканного кофе, сыров и вина. Неподалеку находился другой магазин – шляпная лавка «Локс». Болито не хотел, чтобы она позволяла себе то, что он считал расточительством, когда она хотела купить ему новую шляпу с золотым кружевом взамен той, которую он бросил Джулиану, штурману, когда они плыли на встречу с великим «Сан-Матео». Она настаивала, напоминая ему: «Твой герой покупал шляпы здесь. Интересно, лишил ли он свою Эмму удовольствия заплатить?»

Болито улыбнулся, вспомнив это. Столько всего он нашёл и полюбил в том другом Лондоне, о котором и не подозревал, пока она ему не показала.

Кин рассеянно сказал: «Капитан говорит, что мы прошли около 860 миль, плюс-минус. Если ветер стихнет, я установлю больше парусов. Мне это надоело!»

Болито смотрел на засохшие от соли кормовые окна. Шесть дней. Казалось, что уже месяц, а то и больше. Он не сдержал обещания поднять бокал за Кэтрин в свой день рождения. Был сильный шторм, тот самый, когда они потеряли человека за бортом, и он предпочёл остаться на палубе, чем терпеть мучения, слушая и размышляя. Как заметил старый, похожий на цаплю, хирург сэр Пирс Блэхфорд: «В душе ты всё ещё капитан, и тебе трудно делегировать эту задачу другим».

Кин заметил: «Интересно, что делает Зенория. Думать, что муж потерян, а потом вернуть его, а потом снова потерять, — это кислое лекарство. Я бы с радостью избавил её от него».

Болито взглянул на книги, одна из которых лежала открытой, как он её и оставил. Какая приятная компания. Он словно читал ей в поздние ночные часы, а не только себе. Закрывая глаза, он так ясно видел её, как свет свечи играл на её шее и высоких скулах; мог представить шёлк её кожи под своими руками, её пылкий отклик. Что он почувствует, когда корабль бросит якорь в Английской гавани? Она, должно быть, думала об этом, вспоминая неизбежность. Судьба.

Часовой постучал мушкетом по палубе и крикнул: «Старший лейтенант!»

Кин поморщился. «Интересно, почему они так орут? Можно подумать, мы в чистом поле».

Оззард открыл дверь, и лейтенант Седжмор быстро вошел внутрь.

«Прошу прощения, сэр Ричард».

Болито слышал, как где-то визжат пушки. Скорее всего, на средней орудийной палубе, где моряки, задыхаясь и поскальзываясь, стреляли из двадцатичетырехфунтовых орудий, и каждое движение становилось ещё опаснее из-за упрямства накрененного влажного настила.