Шрифт:
«Прошу прощения, сэр. Правда…»
Седжмор похлопал его по плечу, как иногда делал Болито. «Вы не стары, мистер Хьюстон, но, клянусь Богом, станете им, если это повторится. Вы станете самым старым мичманом во флоте! А теперь убирайтесь. Всё кончено».
Хирург прошёл мимо. «Заняты, мистер Седжмор?»
Старший лейтенант усмехнулся: «Мы все через это проходим».
Хирург направился к трапу. «Не я, сэр».
На шканцах Хьюстон, всё ещё тлеющий от злости, доложил вахтенному офицеру о дополнительных обязанностях, которые ему поручил Седжмор. Лейтенантом был Томас Джойс. Он был третьим по старшинству и уже в одиннадцатилетнем возрасте, на своём первом корабле, участвовал в рукопашных боях.
Было ужасно холодно, брызги и дождь падали с натянутых парусов и такелажа, словно арктический ливень.
Джойс резко ответил: «Внимательно смотрите, мистер Хьюстон. Будьте бдительны, пожалуйста».
Хьюстон увидел, как один из рулевых ухмыльнулся, когда его лицо на мгновение мелькнуло в луче компаса. «Но... но ничего не будет видно, сэр!»
«Тогда тебе будет легко, правда? А теперь вставай, или я попрошу боцмана оживить твой танец!»
Лейтенант Джойс не был слишком суровым человеком. Он вздохнул, взглянул на наклонившийся компас и тут же забыл о незадачливом юнце, парящем высоко над продуваемой всеми ветрами палубой.
Мы все через это проходим.
На палубе дальше в корме Олдэй сидел в кладовой Оззарда и наблюдал, как маленький человечек нарезает сыр для каюты.
Оззард раздраженно спросил: «Зачем тебе понадобилось идти и делать такую глупость, Джон? Я всегда думал, что ты немного чокнутый!»
Олдэй улыбнулся. Какое ему до этого дело? Он же сказал, что оставил свою долю золота у Униса Полина в «Оленьей Голове». На всякий случай.
Оззард продолжал, сверкая ножом в знак гнева: «Она могла бы уйти со всем этим! Видишь ли, я знаю тебя, Джон Олдей, знаю тебя давно. Красивое лицо, аккуратная лодыжка, а ты такой ошеломлённый! В любом случае, ты мог бы положить это в сейф дома».
Олдэй аккуратно набил трубку. «Что с тобой, Том? Тебе что, не нравятся женщины или что-то в этом роде?»
Оззард резко обернулся, его глаза горели. От этого он стал выглядеть ещё более хрупким. «Никогда больше не говори мне этого!»
Они оба заметили, что дверь открыта, и молодой моряк, убиравшийся в большой каюте, стоял и смотрел на них, его взгляд нервно переводился с одного на другого.
Олдэй взревел: «Ну? Чего ты хочешь?»
«Ты нужен вице-адмиралу, Коксон!»
Оззард резко добавил: «Убирайся!» Юноша убежал.
Оззард положил нож и посмотрел на свою руку, словно ожидая увидеть, как она дрожит.
Он нерешительно сказал: «Извини, Джон. Ты не виноват». Он не поднял глаз.
Олдэй ответил: «Скажи мне, если хочешь. Когда-нибудь. Дальше этого не пойдёт». Он закрыл за собой дверь и прошёл под массивными балками к морскому часовому у входа в большую каюту.
Что бы это ни было, оно разрывало Оззарда на части. С тех пор, как…? Но он не мог вспомнить.
В своей кладовой Оззард сел и подпер голову руками. В последние мгновения «Золотистой ржанки», когда он был у трапа, он видел её на фоне кормовых окон. Ему хотелось отвернуться, спрятаться в тени. Но он этого не сделал. Он смотрел, как она снимает с себя окровавленную одежду, пока не осталась совершенно голой на фоне раскинувшейся перед ней панорамы моря. На стёклах было столько соли, что окна служили ему широким зеркалом, так что ни одна часть её прекрасного тела не была ему отчуждена.
Но он не видел Кэтрин, пока она не надела взятые напрокат бриджи и рубашку. Он видел только свою молодую жену, какой она, должно быть, и выглядела, когда к ней приходил любовник.
Он в отчаянии заломил руки. Почему никто из друзей или соседей не сказал ему об этом? Он мог бы остановить это, заставить её снова полюбить его, как он всегда верил. Почему? Это слово повисло в воздухе, словно змея.
Как она посмотрела на него в тот ужасный день в Уоппинге. Удивление, даже презрение, а потом и ужас, когда она увидела топор в его руке.
Он пробормотал: «Но я любил тебя! Разве ты не видишь?»
Но ответить ему было некому.
Льюис Роксби тяжело спешился и похлопал лошадь, когда её уводили в конюшню. Воздух был пронзительно холодным, и туман витал над ближайшим склоном холма, словно дым. Он заметил, что кто-то разбил лёд на поилках для лошадей – верный признак суровой зимы. Он увидел, что конюх наблюдает за ним, и его дыхание кипело.
Роксби сказал: «На территории ничего не движется, Том. Даже рабочих не могут заставить чинить стены. Шифер замёрз».
Грум кивнул. «Один из поваров вас устроит, сэр».
Роксби шумно высморкался и услышал, как этот звук эхом разнесся по двору, словно упрек. «Мне бы покрепче, Том!»
Он вспомнил двух воров, которых отправил на виселицу несколько дней назад. Почему они ничему не научились? Англия была в состоянии войны – у людей и так было мало своих, без того чтобы какой-то болван их обворовал. Один из воров расплакался, но, не обратив на это внимания, Роксби принялся осыпать его проклятиями, пока драгун не утащил его в камеру. Простых людей нужно защищать. Некоторые говорили, что повешение не останавливает преступления. Но преступника оно точно останавливает.