— Хорошо. Больше не буду.

И вот это почему-то подействовало сильнее любого давления.

Когда мужчина вроде него не давит, а отступает сам — это обезоруживает.

Я посмотрела на него внимательнее.

Профиль жесткий. Линия челюсти напряженная. Усталость у глаз, которую не скрыть никакой собранностью. И эта странная привычка держаться так, будто расслабиться значит проиграть.

— А вы? — спросила я тише. — Вы всегда такой?

— Какой?

— Как будто все время в боевой готовности.

Он чуть сжал руль.

— Почти всегда.

— Тоже плохая привычка.

— Полезная.

— До первого человека, рядом с которым она становится невыносимой.

Матвей бросил на меня короткий взгляд.

— Вы часто так быстро ставите диагнозы?

— Только интересным случаям.

— И я, значит, интересный случай?

— К сожалению.

На этот раз он рассмеялся в голос. Низко, коротко.

И машина как будто стала теснее.

Мы выехали из города, и пейзаж за окном начал меняться. Стали реже дома, шире темнота, чернее деревья. Дорога уходила вперед ровной лентой, фары выхватывали мокрый асфальт и редкие указатели.

Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри растет это странное ожидание. Не от поездки даже. От чего-то еще.

От дома.

От девочки.

От мужчины, который сидел рядом и, похоже, сам не понимал, зачем впустил меня в свою жизнь так быстро.

Через сорок минут мы свернули с основной трассы и поехали по тихой дороге между высокими соснами.

А потом впереди показался дом.

Даже в темноте он был красив.

Подсветка мягко выхватывала светлый камень, большие окна, террасу, линии крыши. Не кричащая роскошь, нет. Дорогой вкус, архитектура, продуманность. Но при этом — пустота. Та самая, которую я чувствовала по фотографиям.

Дом стоял как человек, который очень старается казаться целым.

Матвей заглушил мотор.

— Ну? — спросил он.

Я не ответила сразу.

— Красивый, — сказала наконец. — И несчастный.

Он повернул голову.

— Несчастный?

— Да. Простите, но он именно такой. У него все есть, кроме ощущения, что здесь живут. Любят. Дышат. Роняют игрушки, спорят на кухне, забывают кружки на подоконнике.

Матвей смотрел на дом долго, потом перевел взгляд на меня.

— Именно поэтому вы здесь.

От этого “именно поэтому” у меня почему-то дрогнули пальцы.

Я вышла из машины первой.

Воздух был холодный, чистый, с запахом хвои и мокрой земли. Тихо. По-настоящему тихо. Такой тишины в городе не бывает — только за его пределами, где мысли становятся громче.

Мы поднялись по ступеням к входу.

Матвей открыл дверь, и я шагнула внутрь.

Холл оказался высоким, просторным, с лестницей на второй этаж, панелями теплого дерева и огромным окном в глубине. Даже в полумраке было ясно, что здесь можно сделать невероятно красиво.

Я уже мысленно меняла свет, текстиль, расстановку, фактуры.

— Не разувайтесь, — сказал Матвей. — Тут пока все равно строительная пыль.

— Это вы сейчас разрушили половину моего уважения к дому.

— Переживу.

Я пошла дальше.

Гостиная.

Кухня.

Столовая.

Все большое, светлое, дорогое, но пока без души. Я ходила по комнатам, касалась взглядом стен, окон, проемов, и во мне уже работал тот самый внутренний мотор, который включался только на действительно хороших объектах.

— А здесь можно сделать мягче, — пробормотала я скорее себе, чем ему. — И свет обязательно теплее. Иначе вечером будет ощущение, что ты не дома, а в рекламном ролике идеальной жизни.

— Ненавижу рекламные ролики идеальной жизни, — отозвался Матвей за моей спиной.

— Потому что в них все улыбаются и никто не орет?

— Потому что в них все врут.

Я обернулась.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и в полумраке выглядел еще опаснее. И еще живее.

Я уже хотела что-то ответить, когда сверху послышался звук.

Легкий. Быстрый.

Потом топот маленьких ног.

Я подняла голову.

На лестнице стояла девочка.

Тонкая. Светловолосая. В длинной пижаме с нарисованными лисами. Сонная, но настороженная. И очень красивая.

Она смотрела сначала на меня, потом на отца.

— Папа?

Голос был тихий.

И в нем было столько осторожности, что у меня моментально сжалось сердце.

Матвей выпрямился.

И изменился.

Вот просто за одно мгновение.

Исчезла вся его сталь, весь этот взрослый лед. Передо мной стоял мужчина, который в следующую секунду стал просто папой.