— У меня тяжелые отношения с глупостью.

— Значит, мы еще повоюем.

Он поставил на стол папку с планами и развернул ее передо мной.

— Здесь все чертежи, инженерка, сметы по уже выполненным работам. Второй этаж почти готов, но детский блок я сознательно не трогал.

— Потому что боялись ошибиться?

— Потому что не хотел делать вид, будто знаю, что ей нужно.

Я подняла взгляд.

В этих словах было больше честности, чем в половине мужчин, с которыми мне приходилось иметь дело за всю жизнь.

— Это уже хороший знак, — тихо сказала я.

— Какой именно?

— Тот, что вы не пытаетесь изобразить идеального отца.

— Я и не близко.

— Идеальных вообще не бывает.

— Тогда почему все от них так многого ждут?

Я не нашлась с ответом сразу.

Наверное, потому что сама слишком долго ждала от людей именно этого. От бывшего мужа — что выберет нас, а не свою карьеру и удобную свободу. От матери — что хотя бы раз посмотрит на меня без вечного “я же говорила”. От себя — что всегда буду сильной и собранной, даже когда хочется лечь на пол в ванной и пореветь.

— Потому что так проще разочаровываться, — сказала я наконец.

Матвей посмотрел на меня слишком внимательно.

— А вы часто разочаровывались?

— Сегодня у нас вечер неудобных вопросов?

— Сегодня у нас рабочая поездка. Вы сами напомнили.

— Значит, держите дистанцию, Матвей Андреевич.

— А вы сразу переходите на официальное, когда злитесь?

— Я не злюсь.

— Конечно.

Я скрестила руки на груди.

— Что “конечно”?

— Ничего. Мне просто нравится, как вы начинаете смотреть. Будто мысленно уже выбираете, чем бы в меня запустить.

— Пока только мысленно.

— Это обнадеживает.

Я уставилась на план этажа, чтобы не смотреть на него. Потому что этот мужчина обладал неприятным даром — стоило ему чуть смягчиться, и рядом с ним становилось опасно легко дышать.

— Так, — сказала я, возвращаясь к делу. — Комната Лизы где?

Он подошел ближе и указал на схему.

Слишком близко.

Я почувствовала его тепло даже сквозь одежду и разозлилась на собственное тело за то, что оно вообще это заметило.

— Здесь, — сказал он. — И рядом игровая, которую мы пока не трогали.

— А ваша спальня?

— Зачем вам?

— Чтобы понимать логику приватных зон.

— Вот тут.

Его палец скользнул по плану.

Я кивнула.

— Удобно. Но если Лиза часто приходит к вам ночью, это не очень хорошее разделение.

Он чуть нахмурился.

— Почему?

— Потому что ребенку важно добегать до родителя быстро и без ощущения, будто он идет через полмира. Особенно если ей тревожно.

Матвей молчал пару секунд.

— Она часто приходит.

Я мягко постучала карандашом по схеме.

— Значит, будем думать. Возможно, спальню придется смещать или хотя бы менять маршруты света и ощущения переходов. Чтобы дом не пугал ночью.

— Дом ее пугает.

— Не дом, — сказала я. — Пустота. Большое пространство без следов жизни. Дети это чувствуют быстрее взрослых.

Он смотрел на чертеж так, будто видел не линии и стены, а что-то совсем другое.

— Она почти не спит здесь, — признался он. — Засыпает у меня в квартире в городе. А сюда приезжает… как на чужую территорию.

— Потому что это пока не ее дом. Это просто красивое место, где все слишком идеально и ничего не трогают руками.

— А вы всегда вот так видите?

— Что именно?

— Людей через пространство.

Я усмехнулась.

— К сожалению. Иногда это мешает жить.

— А мне кажется, наоборот.

— Потому что вы не пробовали с этим жить.

Матвей вдруг оперся ладонями о стол и чуть наклонился ко мне.

— Тогда расскажите.

— Что рассказать?

— Что вам мешает жить.

Вот так просто.

Без подготовки.

Без привычного мужского кружения вокруг темы.

Я подняла глаза — и зря.

Слишком близко. Слишком серьезно. Слишком не похоже на игру.

— Почему вам это интересно? — спросила я тише.

— Потому что вы не похожи на женщину, которая просто делает работу и уходит домой.

— А на кого похожа?

Он задержал взгляд на моем лице.

— На ту, которая очень старается казаться легче, чем ей есть на самом деле.

Черт.