Шрифт:
Он усмехнулся одними губами.
— Вы уверены?
— Да.
— Откуда?
Я наконец посмотрела ему прямо в лицо.
— Потому что она уже сейчас знает, что вы хороший. Просто снаружи злой.
На этот раз он рассмеялся тихо.
Совсем коротко.
И от этого смеха в груди что-то болезненно, сладко качнулось.
— Вам идет, когда вы не защищаетесь, — сказал он вдруг.
— А вам — когда не командуете.
Серые глаза задержались на моих губах. На миг. На долю секунды. Но я заметила.
И он понял, что я заметила.
Черт.
Воздух между нами вдруг стал опасным, как перед грозой.
Мне хватило ума сделать шаг назад первой.
— Завтра я приеду еще раз, — сказала быстро. — Уже работать. Мне нужны будут замеры, фото, разговор с Лизой и ваше терпение.
— С последним сложнее всего.
— Придется постараться.
— Ради вас?
— Ради дочери.
— Жаль, — тихо сказал он.
Я замерла.
— Почему?
— Потому что ради вас я бы постарался сильнее.
Вот же.
Вот же невозможный человек.
Я открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь острым, спасительным, привычным, но в этот момент из комнаты донесся сонный детский голос:
— Пап, а вы долго еще будете там смотреть друг на друга?
Мы оба резко обернулись.
Лиза стояла в дверях, щурясь и прижимая к груди плюшевую лису.
— Я уже хочу спать дальше, — сообщила она. — А у вас тут как в кино.
Матвей прикрыл глаза рукой.
Я не выдержала и расхохоталась.
Именно так, кажется, и был окончательно разрушен остаток нашей с ним безопасной дистанции.
Глава 4
На следующее утро я проснулась раньше будильника.
Это уже было плохим признаком.
Еще более плохим было то, что первой мыслью оказался не список дел, не кофе и не срочный проект для заказчицы, которая никак не могла выбрать между “теплым бежевым” и “нежным бежевым”, а серые глаза мужчины, который вчера смотрел на меня на темном балконе так, будто между нами происходило что-то не вполне рабочее.
— Нет, — сказала я потолку. — Даже не начинай.
Потолок промолчал, как и положено хорошо воспитанным потолкам.
Я встала, сварила кофе, открыла ноутбук и час честно пыталась заниматься делом. Получалось плохо.
Перед глазами стояла Лиза в пижаме с лисами.
Ее слишком взрослый взгляд.
То, как изменился Матвей, когда она спустилась по лестнице.
То, как он признался, что боится.
И хуже всего — то, как это признание во мне отозвалось.
Потому что слабость в мужчине вроде него не отталкивала.
Она делала его опаснее.
Телефон зазвонил, когда я как раз пыталась сосредоточиться на раскладке света в кухне одного загородного дома.
Мама.
Ну конечно.
Я пару секунд смотрела на экран, потом все-таки ответила.
— Доброе утро.
— Для кого доброе? — бодро спросила мама тоном человека, у которого всегда есть свежая тревога наготове. — Ты вчера опять поздно вернулась?
— Мама, откуда ты знаешь?
— Я тебе звонила в десять. И в одиннадцать. И в полдвенадцатого.
— Это не повод делать выводы о моей нравственности.
— О твоей нравственности я давно все выводы сделала. Я о здоровье.
Я потерла переносицу.
— У меня все нормально.
— А голос у тебя какой-то странный.
— Это потому, что я только проснулась.
— В девять утра?
— У творческих людей гибкий график.
— У творческих людей потом пенсия три рубля и кошки.
Я поперхнулась кофе.
Вот спасибо.
Кошки у меня, правда, пока не было, но внутренне я все равно оскорбилась.
— Если ты звонишь только затем, чтобы снова напомнить, что я одинокая женщина на пороге старости, то давай я хотя бы сначала умоюсь.
— Я, между прочим, не это хотела сказать, — обиделась мама. — Я хотела спросить, что у тебя с тем мужчиной.
Я замерла.
— С каким мужчиной?
— А с каким у тебя сейчас может быть? С новым, конечно.
Так.
Стоп.
— Мама, откуда ты…
— Мне Лидия Петровна сказала. Видела тебя вчера вечером, как ты садилась в дорогую машину с каким-то высоким брюнетом.