– Пытаюсь выспаться, - отвечаю я.
– Может, пытаюсь написать что-то для своего нового альбома, который, возможно, так и не выйдет. Сплю.

– Почему твой альбом не выйдет?

Я не отвечаю ему. Не могу сказать ему, что это реалити-шоу было моей последней попыткой спасти свою умирающую карьеру, когда его карьера уже мертва.

Кофемашина, наконец-то, завершает свою работу, поэтому я наливаю нам две чашки.

Я протягиваю кофе Мейсону, черный, как он любит.

Он смотрит на него, потом на меня.

– Да, я уже не такой ярый фанат кофе, как раньше. Мне теперь нужны сливки.

– Правда?

– На какое-то время я полностью отказался от кофе. Оказывается, нет необходимости бодрствовать, когда нечем занять свое время, так что кофе не был для меня необходимостью.

И да. Именно поэтому я не обсуждаю с ним свои карьерные проблемы.

– Чем ты там занимался?
– Спрашиваю я, подавая ему сливки.

– Не многим. Десять лет назад, когда лесозаготовительный бизнес шел на спад, и перед тем, как уехать в Лос-Анджелес поступать в колледж, я посадил несколько елей и сосен, надеясь наладить производство рождественских елок. Моя семья присматривала за ними, пока я был в туре, и продолжала это делать. Когда я вернулся домой, первые саженцы уже полностью выросли. Как будто они все время знали, когда я вернусь. Я уже расплатился за землю и на самом деле не нуждался в деньгах, поэтому на праздники я пожертвовал их местным предприятиям, чтобы они раздали их бесплатно. Уход за ними и сбор урожая помогли мне занять руки.

– Ух ты. Это...
– я удивленно моргаю.
– Реально круто.

Мейсон пожимает плечами.

– Все заслуживают Рождества. Те, кто этого хочет, во всяком случае. Это время должно быть радостным.

Видеть этого большого бородатого мужчину, несущего чушь о рождественской радости - сюрреалистично, но это так похоже на Мейсона, которого я знаю.

– Последние два Рождества я провел в одиночестве.

Его взгляд встречается с моим, и выражение глаз смягчается, но затем, словно поймав себя на том, что ему не все равно, он стряхивает это.

– А как насчет твоей свиты? Я полагаю, она у тебя уже есть.

– У меня есть люди. Но не... – Никого, похожего на тебя раньше, не было.

– Не, что?

– Ты помнишь, каково это. Постоянно находиться в окружении людей, не зная, действительно ли они здесь ради тебя или ради славы, которую могут получить, если их увидят вместе с тобой.

– Я слишком хорошо это помню.
– Мейсон делает еще один глоток.
– Я знал лишь горстку людей, которые не были такими, и только потому, что мы все были в одинаковом положении. Мне никогда не приходилось сомневаться в преданности, когда дело касалось тебя, парней из «Одиннадцать». Ну, по крайней мере, до самого конца, пока вы все не съебались.

У меня болит в груди. За него. За меня. За нас.

– Я… мне было стыдно, ясно? Я практически набросился на тебя. Я не мог смотреть тебе в глаза и не понимал, что со мной тогда происходило.

Его темно-карие глаза встречаются с моими.

– Что с тобой происходило?

Сердце замирает. Я так долго избегал этого. И теперь между нами прошло слишком много времени, чтобы простить и забыть, что не дает мне достаточно времени, ответить ему. Это непростой ответ.

– Понятно, ты не хочешь вдаваться в подробности. Послушай, я хочу, чтобы мы снова стали друзьями, если это возможно. Мне тяжело находиться здесь, и я не смогу этого делать, если не объяснишь, почему ты меня бросил. Я не смогу решить все наши проблемы, если не буду знать, в чем они заключаются.

Скажи ему.

Нет, не могу.

Скажи.

Я делаю глубокий вдох.

– Это не было спонтанной ошибкой.

– Что?

– Поцелуй. У меня тогда были очень противоречивые чувства к тебе, так что это было не просто смущение, хотя я и говорю себе так, чтобы чувствовать себя менее виноватым. Был отказ, обида, но больше всего я не мог понять, почему мне захотелось поцеловать своего лучшего друга или почему мне разбило сердце, когда ты оттолкнул меня и сказал, что никогда не сможешь смотреть на меня так.

Стоическое выражение лица Мейсона не меняется. Мне кажется, он застыл.