– Я постепенно прихожу в себя.

– Насколько ты против съемок?

Я хмурюсь.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я хочу рассказать о том, что ты сделал сегодня на шоу. Это могло бы вернуть тебя в центр внимания общественности в позитивном свете. Ты нашел время помочь начинающим актерам? Уверен, продюсеры согласятся, потому что тебя никто не видел уже целую вечность. Никто не знает, где ты был.

– Ага, знают, благодаря этим фотографиям. И я не...
– Я чуть было не сказал, что не вернулся к прежней физической форме, но, как и в случае с Денвером и Блонди, меня охватывает неприятное чувство в животе. Я ненавижу эту индустрию и говорю себе, что должен бороться со стыдом за свое тело.

В интернете всегда что-то говорят - всегда. Если не о моем весе, то о том, как я постарел на десять лет, а не на восемнадцать месяцев.

– Ты не… что?
– Спрашивает Денвер.

– Неважно.

– Я очень надеюсь, что ты больше не говоришь об этом.
– Его рука скользит по моему животу поверх футболки, и я вздрагиваю. Не потому, что он прикасается ко мне, а из-за того, как он прикасается.

Мягко, но уверенно, и, хотя я думал, что это заставит меня чувствовать себя неловко, эффект получился противоположный. Я чувствую себя самым сексуальным мужчиной на свете. Это показывает, каким он видит меня, и мне очень нравится этот образ.

И, очевидно, член чувствует то же самое. Пижамные штаны натягиваются так быстро, что надеюсь, он этого не заметит. Я хочу, чтобы он продолжал, но он убирает руку, когда понимает, что я не отвечаю.

– Прости, - говорит он.

– Все в порядке.
– Более чем в порядке, но я этого не говорю.

– На мгновение я забыл, что мы больше не так близки. Мне не следовало прикасаться к тебе.

Мне не должно это нравиться.

Он пристально смотрит, и наши взгляды встречаются. Между нами пробегает электрический разряд, как прошлой ночью, когда мы прикоснулись друг к другу, и он не выходил у меня из головы весь день. Он теплый и всепоглощающий. Это годы сожалений и тоски, смешанные с прощением и новым началом.

– Значит, та песня Реджи...
– Я сглатываю и пытаюсь успокоить дыхание, потому что слишком остро чувствую, как быстро поднимается и опускается моя грудь.

– Ее выбрали продюсеры. Когда ее покажут в эфире, они скажут всему миру, что это мы выбирали песни для наших участников, но это ложь.

– Почему...
– Хочу спросить, почему песня расстроила его и тронула ли она его так же, как меня.

Как будто Реджи пел о моей жизни. Как бы ни злился, я не мог не следить за всеми из «Одиннадцать». Особенно за Денвером. Видя его в центре внимания, я испытывал зависть, но не потому, что он преуспевал, а я нет. Потому, что он делал это без меня. У него была совершенно другая жизнь, и я завидовал всем, кто мог разделить ее с ним.

С тех пор как я вернулся сюда, между нами все изменилось, но та глубокая, неразрывная связь, что была между нами во время гастролей, все еще существует. Она постепенно развивается и превращается во что-то другое. Это заставляет меня подвергать сомнению каждый момент нашего прошлого и то, как я раньше смотрел на него.

Лежу рядом с ним, член твердеет от легкого прикосновения его руки к моему животу, дружба, которую я считал братской... может... это не так? Может, желание выгнать его соперников не имело ничего общего с защитой его карьеры. В тот момент я мог думать лишь о том, что им нужно держаться от него подальше. Если мои чувства к нему всегда были дружескими и братскими, то почему эмоции, бурлящие внутри, так сильно напоминают слова из песни «Ревнивый»?

Денвер смеется.

– Что-то ты замолчал.

Верно. Я даже не знаю, что собирался сказать.

– Прости. Я устал.
– Да. Устал. Вот почему у меня экзистенциальный кризис из-за моего бывшего лучшего друга.

Я никогда раньше так не реагировал на Денвера, и единственное, что, как мне кажется, изменилось, это наше время, проведенное порознь.

– Эта песня словно ударила меня в лицо, - говорит Денвер.
– Именно так я чувствовал себя в тот первый год после распада «Одиннадцать». Я постоянно думал о том, что ты делаешь. Был ли ты так же несчастен, как я.

Он, черт возьми, точно не выглядел несчастным. С другой стороны, никто из них не понимал, насколько я был близок к тому, чтобы сбежать домой, пока я этого не сделал.

– Я думал, что счастлив, - говорю я.
– Но… Я скучал по тебе.
– Признание дается тяжелее, чем должно, но, вероятно, потому, что отягощено необъяснимыми побуждениями. Например, побуждением протянуть к нему руку. Обнять его.

– Я тоже скучал по тебе, - бормочет он.