Лев нахмурился, погрузившись в размышления. Его лицо было идеально бесстрастным, мрачная невозмутимость и золотые локоны усталого ангела. Врей что-то прошептала ему на ухо, на что примарх, кажется, отреагировал, так как его глаз мигнул. Лев убрал руки от подбородка, затем откинулся на спинку кресла. Выглядело так, будто кто-то отключил питание гололитического проектора.

Магос Эйронимакс излучал неуверенность, находясь между примархом и двумя его лейтенантами. Ольгин покачал головой. Аудиенция закончилась.

Льву нужно время на размышления.

Фарит Редлосс потянул центральную часть своей тройной бороды, пока та не растрепалась. Он не отличался терпением. Прошло почти два часа, как капитан Врей проводила магосов с корабля. Время шло медленно. Отрывистым движением он разгладил бороду и взглянул на сидящего напротив Ольгина. Несущий Смерть молча медитировал. Его глаза, не мигая, уставились в одну точку.

— Что думаешь, брат? — тихо спросил Редлосс, не желая беспокоить настороженного Льва.

Ольгин промолчал.

Редлосс со вздохом вернулся к своей бороде.

— Зачем нужно было проводить эту аудиенцию на борту «Неистовства»? — пробормотал Ольгин.

Редлосс усмехнулся и посмотрел на него. Отключить ноосферу в этом секторе было его идеей. Врей возражала, но он настоял.

— Легион должен выглядеть единым и сильным, здесь и сейчас больше, чем обычно. «Непобедимый разум» для этого не в подходящем состоянии.

— Не поверю, чтобы шесть адептов Механикума приняли «Неистовство» за «Глориану».

— Они увидели то, что ожидали увидеть. Это не настолько сложно для понимания.

— Не говори со мной, как с ребенком, — прорычал Ольгин.

— Прости, брат, но ты в последнее время сам не свой.

— Нет.

— Нет?

— Я был не в себе. Но ты ошибаешься, если считаешь, что только в последнее время.

Редлосс озадаченно взглянул на него. Он начал волноваться за брата. Он несколько дней собирался обсудить инцидент в покоях примарха, но не находил то подходящего времени, то слов. Вопрос готовности Ольгина исполнять свои обязанности входил в полномочия Каролинга или, в конце концов, самого Льва. Неожиданно ощущение угрозы заставило его бросить взгляд в сторону. Он почти забыл, что примарх все еще здесь. Это почти пугало, насколько неподвижным и незаметным могло быть это богоподобное существо. Редлосс поерзал в кресле и посмотрел на Ольгина.

— Я спросил твое мнение, брат. Об Эйронимаксе и его друзьях?

Ольгин, казалось, задумался, как будто не придал этому значения, пока его не спросили.

— Я не доверяю им, — ответил он.

— Как и я. — Редлосс посмотрел на свои руки, лежащие на столе. — Нельзя быть так близко к Двадцатому и не попасть под его влияние. Ты веришь их рассказам? Об Адептус Механикус? Новых легионах с Терры?

Ольгин покачал головой.

— Ты заметил, насколько открыто они враждуют друг с другом?

— Заметил.

— Возможно, мне нужно настоять, чтобы магос Эйронимакс присоединился к моему флоту на постоянной основе, — вдруг сказал Лев, выпрямившись в кресле. — Он дал моим сыновьям то, с чем они оба могут согласиться.

Редлосс и Ольгин усмехнулись. Они оба давно не слышали, чтобы примарх обращался к своим воинам настолько по-семейному.

— Я им тоже не доверяю, — сказал он. — Но у нас небольшой выбор. Мы не можем оставить мир-кузню в руках Гора и Двадцатого. Мы прибыли сюда, чтобы забрать его.

Ольгин склонил голову к столу.

— Да, повелитель.

— Так мы собираемся помочь им? — спросил Редлосс.

Лев ответил редкой улыбкой.

— Нет, Фарит. Они помогут нам.

— Как, сир? — Ольгин поднял глаза, надев на лицо маску усердия.

— Ты помнишь штурм Кровавой Горы?

— Помню, сир, но я там не сражался.

Лев поднял бровь.

Редлосс рассмеялся.

— Мне было десять, сир. Думаю, Ольгину было… — Он взглянул на Несущего Смерть. — Сколько, восемь?

— Может быть семь.

— Найдите того, кто помнит, — сказал Лев. Его глаза потемнели, а лицо стало отрешенным. — На борту должен быть кто-то, кто был там.

— Если мир захвачен врагом, тогда кампания по его отвоеванию — пустая трата ресурсов. Крушите миры, крушите врага…

— примарх Лев Эль’Джонсон, сочинения,

приблизительно 011.М31

Медно-коричневый цвет планете придавали адамантиевые силикаты, которые исполосовали ее поверхность в пустыне. На Тагрии говорили, что стоит сгрести достаточное количество песка, и корабли с бронетехникой практически сами себя выкуют. Это был негостеприимный мир, прикованный к своей свирепой материнской звезде и находящийся в нескольких миллионах километрах от обитаемого пояса системы. Одна полусфера была расплавленным пеклом вечного дня, другая — холодной пустыней, которую терзали грозы, обусловленные тысячеградусным перепадом температуры вдоль линии терминатора. Это был безобразный мир. Он выглядел, как свинцовая пуля, выпущенная в космос и попавшая в бронестекло. Промышленное кольцо, пересекающее линию дня-ночи, сдавливало окружность планеты, его шахты и мануфактории были достаточно крупными, чтобы деформировать контур планеты. Планетарная столица — защищающий от гроз пермакритовый пузырь и геотермальные теплообменники под названием Главный дуплекс — протянулась на несколько километров от южного полюса, где двадцатиградусный наклон оси создавал умеренную зону сумерек. Однако подлинная работа мира-кузни проводилась на орбите.