У Виктора не хватило духу отказаться. Или спросить, что, чёрт возьми, означает 1880. Вместо этого он положил доллар и велел ей оставить сдачу — думая выбросить сигареты на улице. По внезапному порыву, прямо перед тем, как обернуться, он сказал: — Viens icitte, ma belle crotte! (Иди сюда, моя красотка-дрянь!)

Старуха беззубо расплылась в счастливой ухмылке. — О, вы плохой, а? Помните, что я вам говорила, дорогой. Good Luck, Good Luck, Good Luck!

За ним звякнули колокольчики. Он вышел на Главную — в ногах небывалая лёгкость. Как лев, вырвавшийся из клетки.

Мадемуазель Бержерон заперла за ним дверь. Опустила жалюзи и скинула туфли. Маленький магазинчик как раз подходил к оживлённому вечернему времени. Пьяные, которым нужны были сигареты. Дети, которым нужны были les Trojans . И когда луна была полной, как сегодня, в задней комнате с хрустальным шаром она неплохо зарабатывала. Один из пяти поддавался на поездку для Good Luck Made to Measure… Её племянник Рене работал в зале у Блейка Тоби и присылал ей десять процентов.

Но сегодня вечером никакие комиссионные не могли бы помешать ей закрыться. Нет, мадемуазель Бержерон прожила достаточно, чтобы знать: она должна богам удачи — покутить. Прямо под кассой у неё стояла хорошая бутылка хереса. Она хлебнула прямо из горлышка и ухмыльнулась.

Её beau sauteux de clotures вернулся.

Сегодня его глаза сверкали и были ясными. Эти серые глаза не принадлежали мужчине с родовым проклятием.

(Раз в сто лет… кто-нибудь в нашей семье… немного сходит с ума…)

Другой голос поведал ей историю с дырой посередине.

(Раз в сто лет… только однажды — пропустило…)

Этот щёголь, этот её beau sauteux de clotures , вернулся к ней.

(Но что если 1980-й — готовит что-то особенное?…)

Другая женщина могла бы подумать поднять собственные комиссионные. Мысли мадемуазель Бержерон были о чуде: костюм так хорошо поработал на него, что он больше не нуждался в нём.

Она снова подняла бокал и сказала — со всей любовью, что была в ней: — Good Luck, mon vieux, Good Luck!

Ночь была тёплой, и Сен-Дени бурлил — лучше, чем Виктор помнил. Остальной город был в сравнении a cappella (без музыки). Вдруг, за этим поворотом, вступали бас и ударные. Мимо «Ше Ашиль Бар/Диско»… «Клуб 1560 авек Данзёз Ню»… «Бар Пикассо»… «Бистро а Жо Жо»… его раздвинутые окна открыты в знойный августовский воздух… голоса парней взвивались, как рога охоты…

«Tu as-ti vu les farme-ta-yeule?» (Ты видел этих заткни-рот?)

«Tu la vois de garrocher?» (Ты видишь, как она их швыряет?)

«Heille, bebe, voulez-vous changer de gomme?» (Эй, детка, хочешь поменяться жвачкой?)

У «Салона Сент» три школьницы, шедшие в обнимку, вдруг пустились в хоровой танец — леггинсы выбивали ногами высоко под короткими юбками.

(Un beau sauteux de clotures…)

Добравшись до «Л'Акс Диско Секс Клуб», Виктор повернул обратно. Единственный пустой столик стоял у центрального окна «Гранд Кафе». И он подумал: почему бы нет — пятница, чем плохо — и перешагнул через рельсы к своему месту.

Зал был цирком на Центральном вокзале — посетители носились туда-сюда через открытые окна, официанты мелькали между сверкающей медной стойкой. Растения, папоротники и лампы Тиффани свисали с длинных труб. Виктор только-только устраивался на стуле, когда материализовался официант.

— Bonsoir, monsieur.

— Bonsoir , — ответил он.

— От друга у стойки, — сказал официант — и исчез.

Виктор уставился на «Экс» с чем-то между смущением и паникой. Конечно, это просто ошибка… Он не мог, не должен был, не будет…

(Посмотри…)

Иней на стекле начал таять гипнотическими узорами. Бутылка, казалось, вздохнула.

Пятница… Это была пятница вечером… Он не брал в рот настоящего ни с 1969 года… Виктор готов был расплакаться, думая о выходных, проведённых в своей комнате…

Он проигнорировал бокал и сделал маленький глоток прямо из бутылки. Ещё один. Булькающий третий. Его заряжало энергией и силой. (Real Strength…) Ещё три глотка — и бутылка опустела. Когда официант появился снова, Виктор облизнулся.