(Absolutement… Верно…)

Виктор издал тихий звук, съёжившись от вспышки: все когда-либо виденные им полицейские сериалы свернулись в один — с копами, техниками, репортёрами, людьми, которых он едва знал, людьми, которых никогда не встречал, — связанными в цепь, неотвратимо ползущую. И обматывающуюся вокруг его шеи.

— Я даже не думал! — завыл он. Просто схватил нож… Просто сделал это… Просто почувствовал, как глаза стекленеют… костяшки хрустят вокруг рукояти… Просто почувствовал ненависть и сделал это… слова всё ещё гремят в ушах: Бушеты — мы убийцы…

(Ecoutez…)

— Заткнись! Заткнись!

Виктор прижал пальцы к вискам, сдерживая пульс. Идиотская полумысль смутно мерцала сквозь грохот — он не хотел её упустить. Он прижимал пальцы, сосредотачивался, тянулся. Мерцание медленно разгорелось.

Костюм всё это время спасал его — именно для этого… Теперь превращение…

Теперь…

Теперь настоящий удар начался: хор кувалд, бьющих в такт, — сносят стены.

Виктор рухнул на колени, потом на локти — слёзы жгли щёки. — Ну же, ну же, — плакал он.

(Что-что, mon ami — encore?)

— Что значит 1880!

Следующий удар, пожалуй, поверг бы его, но Виктор полностью сосредоточился на том, чтобы встать на колени… только на колени… потому что это было необходимо… чтобы действовать решительно… пока он не передумал…

(Encore!)

Необходимо!… Необходимо!… Виктор схватил дверную ручку обеими руками для опоры… Необходимо!… Это было—

(Encore!)

— необходимо!… чтобы видеть путь сквозь удары… за дверь… через коридор… в спальню…

(Encore!)

где он это сделает… по-настоящему сделает… прежде чем костюм сделает его…

(Encore!)

Виктор поставил чемодан на кровать. Рядом с чемоданом он положил стопку книг в твёрдых обложках о коллекционировании и пару серебряных подсвечников. Укладываться было не так трудно, в конце концов. Когда он увидел, какой настоящий ущерб был нанесён костюму, он почувствовал почти облегчение. Удар затихал. Пульс растворялся. Не было нужды сопротивляться. Он расслабился. Закурил «Голуаз» и изучал костюм: явно — не подлежит ремонту. Его гибель выходила за рамки зияющих дыр на локтях и коленях. Тысяча мелких порезов и ссадин простиралась от лацканов до манжет. Выжил только жилет.

Виктор сложил брюки — точнее, чем когда-либо — и уложил в чемодан. Потом пиджак — точно. Точно. Он сложил жилет с такой же точностью и положил поверх пиджака. Потом отступил, чтобы осмотреть свою работу. Возможно, даже сказать несколько слов.

(Старый друг…)

О нет, только не это… Хватит… Эта дрянь уйдёт сегодня утром… Прямо сейчас…

Он двигался решительно. Вокруг костюма уложил книги. Сверху положил подсвечники. Закрыл крышку, потом обернулся за ключом.

(Un moment…)

Ни за что.

(Посмотри сюда…)

Иди ты.

(Regardez!)

Виктор услышал двойной щелчок. Когда обернулся — увидел, что крышка сама по себе раскрылась. Внутри всё было в порядке — ещё и места было с запасом сверху, всё сложено точно.

Жаль всё же насчёт жилета… Ни малейшего повреждения…

(Oui…)

В жилете он всегда хорошо смотрелся…

(Regardez…)

Виктор сдвинул подсвечники. Развернул жилет так же точно, как сложил его несколько минут назад. Поднял перед собой и улыбнулся.

И тут у него родилась идея.

6:30. Бодрое сентябрьское утро. Виктор в длинном синем пальто, серой клетчатой кепке в университетском стиле и перчатках, скрывавших сырые забинтованные руки. В квартале позади — цок-цок-цок-цок конного полицейского. Прямо впереди — красная будка «Сан» с красными же заголовками: КРОВАВОЕ УБИЙСТВО!

Колени Виктора задрожали, когда он проходил мимо — цок-цок-цок-цок эхом по пустой улице. Он чувствовал комок шерсти в горле, ледяной гвоздь в груди. Чемодан тоже начал трястись. Он поднёс «Голуаз» — и обнаружил, что та выскользнула сквозь перчатку. Цок-цок-цок-цок. Цок-цок-цок-цок. Всадник смотрел прямо на него — из-за зеркальных очков.

Но что тут было видеть? Опрятно одетый добропорядочный гражданин… на рассвете… на сомнительной улице… с потрёпанным чемоданом… Думай!… Едешь на автовокзал… в поездку…