На мгновение Виктор замер. Достаточно долго для раздробленной вспышки: ещё было время бежать… за ту машину… за тот столб… Две тонны орущего металла в огне действительно неслись на него, и кто засмеётся, если он—

(Fuck dat!)

Виктор проглотил слюну и панику. Он мог иметь всё, всё — если только был сейчас достаточно силён и отказывался бежать…

— Давай!

И он начал бежать — впервые в жизни прямо вперёд. Это было абсолютным безумием, конечно: никакой возможности рассчитать скорость или расстояние до машины. Только инстинкты могли—

— Спаси меня!

Последние шесть шагов он спринтовал. Прыгая, он был уверен, что с хронометражем плохо — на шаг раньше, на шаг позже, ровно столько, чтобы всему положить конец. Как вышло — хронометраж был идеальным. Он приземлился левой ногой на капот — и, с броском камня в лобовое стекло, отпружинил от крыши.

Когда прыгал — слышал визг; когда летел — скрип; когда приземлялся, скользя, — звуки, сопровождавшие столкновение: мнущийся металл, бьющееся стекло и крик, какого он ещё не слышал.

Виктор рванул на колени. Смотреть не было нужды — он знал. Сквозь разорванные пятна костюма сочился красный огонь. Его ладони были жестоко содраны. Шея — в лучшем случае будет болеть несколько дней. Но хуже всего была тошнота. Казалось, его сейчас вырвет чем-то немыслимо мерзким.

(Awaille!)

Он встал на ноги. Немного пошатнулся. Задохнулся. Врезавшись в фонарный столб передом, «Чарджер» был так же неподвижен, как любая тень на парковке.

(On a pas d'temps a parde!) (Некогда терять время!)

Виктор крепко взял рукоятку и поковылял к обломкам. С десяти метров он различил ссутуленную фигуру британца. С пяти — голова запрокинута жутко, будто сломана шея. С трёх — непристойная ухмылка и левый глаз, наблюдающий за ним.

— Слушай, Вик, помоги, — сказал монстр. — Мы, кажется, — чёртовски застряли. — Переднее сиденье заклинило, прижав его к рулю, — скрюченного, как куклу.

— Tiens, te revla, toue. (Ну, вот ты снова здесь.)

— Думаю, у меня рука сломана, Вик. Не могу двинуться.

— Grosse corvette, p'tite quequette. (Большая машина, маленький хрен.)

— Что-что, мейт? Ты говоришь по-французски? Я всегда восхищался французами.

Рту Виктор не уделял никакого внимания — просто болтающаяся пара губ. Страх, le grand boulshiteur (великий лгун), работал сверхурочно. Он сосредоточился вместо этого на глазе. Слова были слащавыми, трусливыми; глаз — высокомерным, ненавидящим. Слова были скользкими, смазанными низким коварством; глаз — сырым и яростным. Слова говорили: Ну же, пожалуйста, выпусти меня ; глаз говорил: Я тащил её с криком несколько кварталов, уродливый маленький педик.

— Давай, парень. Легко. Я никогда не хотел тебя обидеть.

Глаз говорил: С криком… с криком несколько кварталов… тащил со скоростью сто километров в час за её красивые иссиня-чёрные волосы…

Виктор сжал рукоять, пока пальцы не стали её частью. Он выдвинул лезвие на сантиметр, на два из ножен, на три — прекрасно понимая, на четыре, что никогда на это не способен, на пять…

— Осторожно теперь, мейт. Они сейчас будут.

Глаз повторял: С криком…

Четыре сантиметра, пять — даже если он никогда…

— Кто-то смотрит. Точно, мейт. Вон там — в одном из окон.

Глаз говорил: За её иссиня-чёрные волосы…

И тут глаз подмигнул — или, казалось, подмигнул.

И это было последнее, что он сделал.

Потому что Виктор уже извлёк лезвие — думая при этом: Как странно, что если Бушеты—

— Мы убийцы!

И вонзил нож по самую рукоять в глаз.

9

Входная дверь была заперта на два замка и на цепочку, под ручку подпёрт стул. Ванная тоже была на засове.

Виктор сидел — голый и дрожащий — на новом дубовом сиденье, локти сложены на коленях. Он не шевелился несколько часов. Казалось, его снова вырвет. Но сначала надо было разобраться с этим.

Никто его не видел — он был уверен… Несколько пьяниц на Парламент-стрит, несколько занятых шлюх… Правда, он задержался в баре допоздна… Ну и что?… Если они вообще опознают британца, то никогда не свяжут его с Вивви… А если свяжут — никогда не выйдут на Виктора…