1967. Куда бы я ни шёл — слышу «Битлов», «Стоунз», «Дорз», «Ху». Волшебная музыкальная денежная машина не устаёт перемалывать песни протеста, бунта, мира, любви, дисэстеблишментаризма. Сегодня в союзе я вижу её одну. Она пишет письмо и выглядит совершенно мирно и красиво — с цветастой банданой через лоб. Я мог бы познакомиться с ней сегодня. Мог бы. Я мог бы! Я мог бы опустить монету в музыкальный автомат и поставить «Понедельник, понедельник». Я мог бы снять галстук и начать отращивать волосы. Но мне надо идти… потому что всё это пройдёт…

1967. Я не могу зайти в мужской туалет, чтобы кто-нибудь не насвистывал «Мишель». И кажется, я вижу её повсюду: на дворе, играющей во фрисби, читающей в союзе, смеющейся с хиппи, прогуливающейся по Элмвуд-авеню. И вот однажды тем летом она оказывается рядом со мной во французском 302.

1967. Я занимаюсь с ней репетиторством всё лето. С ней или без неё — мои глаза полны Нэнси. Июнь проходит. Потом июль. И уже август — знойный, налитый — с каких-то тремя неделями до конца. Никто никогда не заботился обо мне так, как, кажется, заботится она. Смеётся над моими шутками. Смотрит мне в глаза сквозь очки. Дразнит меня и говорит, что хотела бы «подключить меня». Сегодня, тянувшись за ручкой, моя рука задевает скат её груди. Она, кажется, не замечает. Если и замечает — не возражает. Но я парализован. Я скован. Прежде чем моргнуть — я знаю, что всё это пройдёт — и я не могу вынести, чтобы меня обманули… даже любовью…

1967. Накануне её выпуска она приглашает меня к себе в квартиру. Большая часть сумок уже упакована. Из верхушки одной коробки торчит ремень одной тай-дай футболки. И в самом слабом из возможных ветерков бусины раскачиваются в дверном проёме, ведущем к её сладкому футону. Она наливает мне вина — «Ну же, это не навредит тебе!» — и прикуривает. На стоящем рядом радио поёт Джим Моррисон. Она тянет меня к себе — легонько, просто потягивая за рукав — и напевает «Зажги мой огонь». И я теряю равновесие — спотыкаясь, рука у неё на бедре, большой палец в дюйме от груди — и всё равно она не движется, она не отступает. И внезапно нет вообще никакого расстояния. Первый робкий поцелуй и несмелое прикосновение становятся всё более страстными. И она отрывается и смеётся — «Вхухуу-уи! Виктор, кто бы мог подумать!» И затем слова, разбивающие моё сердце, — она поднимает меня, потянув за галстук, и отступает, покачиваясь передо мной. «Клянусь богом, Виктор, я думала, ты голубой».

xx.

Том почувствовал, как напряжение распространяется по огромным плечам и шее мсьё Виктора. Он допускал реальную возможность, что мсьё Виктор сломался… что прикосновение было рискованным — без малейшего намёка на знак… Именно тогда рядом с блокнотом два листка поймали его взгляд: розовое уведомление об увольнении и письмо о выселении. Волна сочувствия прошла через его сердце. И то, что произошло следующим, смело всю осторожность.

Мсьё Виктор листал блокнот назад — медленно, словно во сне. Когда он добрался до определённой страницы — скованность в теле прошла.

Единственная запись гласила:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ПОЗВОНИ МНЕ: 555-1946.

ИЛИ, ЕСЛИ ОСМЕЛИШЬСЯ, ПРИХОДИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ —

МЫ ПОЛНОСТЬЮ УДИВИМ СЕБЯ САМИ.

ДЖАРВИС, 696, #512.

— ВИК

О да, мсьё — о, Виктор… Удиви меня…

Том прошептал ему на ухо: — Сегодня вечером!

xxi.

Слово застало Виктора врасплох. И всё же весть пришла к нему с тихой уверенностью истинного откровения. Этой ночью — это было точно. Знание наполнило его глаза радостью, потёкшей ручьями по щекам. Сегодня ночью его страдание кончится. В конце всё стало таким простым — слова даже не начали бы этого описывать. И поэтому он повернул голову и улыбнулся. Да…

(Пусть будет так…)

Снаружи Стрип начинал гудеть. Он прошёл его несколько тысяч раз за последние десять лет, но никогда этого не было вот так. Путь был прямым, ясным и чистым. И, выбросив блокнот, он прошёл его ещё раз — навстречу тишине, ждавшей в конце.

Все игрушки были теперь за пределами его досягаемости; ностальгия — почти бесполезна. Всё же у «Блейк Тоби» Виктор остановился полюбоваться на золотые строки на стекле. Какая-то часть его, кажется, помнила… хотя думать было трудно… Он стоял у окна и—

Рррррррррр!

Даже оборачиваясь, Виктор пожелал, чтобы на нём был костюм. Его движения были быстрыми, но руки оказались слишком медлительны — и первый из двух ударов снёс ему полголовы.

xxii.

Коул смотрел из окна, разбирая кий.

— Этот тупой урод. Я же говорил. Разве я не говорил, что это не тот парень?

Чернокожий улыбался, работая. Шесть месяцев он мечтал о мести. Он удвоил не-Бушета жёстким правым в рёбра, потом свалил сокрушительным ударом в череп. Потом хладнокровно, методично, принялся работать ботинком.

Гарри поморщился. — Батч его убьёт.

— Да. — Коул сложил кий в чехол и надел чёрную кожаную куртку. Задержался у окна посмотреть. Было что-то грандиозное — почти жуткое — в человеке с такой целью. Одно-единственное на уме — как-то рассчитаться за нож, разрезавший его пополам.

Проще было бы связаться с бочкой тротила. Если только у тебя нет плана — или тайного оружия. У Коула было и то, и другое. Через секунды всё было кончено — оглушённый зверь ковылял прочь, поддерживаемый рукой Гарри. Коул убрал кастет. Он вытащил пару сотенных из толстой пачки купюр и присел рядом с не-Бушетом, всё ещё скрученным в позу эмбриона.