— Да, — сказал он, — да, давай.

Вместо этого она встала и пересекла комнату — чёрные волосы ласкают её задницу, как дыня, брюки зацеплены на одном пальце. У кресла она сложила их медленно и аккуратно — улыбалась, пока он смотрел:

костюм… великое приключение его жизни… сила, которая привела его сюда… Нет, не сила — это было бы безумием… Но вот же оно… И вот он здесь, вдруг голый без него, руки отупели и висят по бокам… Всполохи рассыпались по гулу внизу… Расплавленный металл остывал местами до лоскутков нервного тела…

— Иду, — сказала она.

И вот, необъяснимо, пришли они — гарпии его истории: осознание, что он не занимался этим лет три — а до той ночи ещё два… воспоминание о последней любовнице, стонавшей, пока он всё портил: Ну давай, я сама…

— Ну же, Вик, потанцуем!

2:00 ночи. Она заправила футболку и застегнула свежеобтянутые джинсы. Встряхнула волосы. Надела браслеты. Потом похлопала его по колену сквозь одеяло.

— Всё в порядке. Не волнуйся.

Но он волновался. И сломался — пристыженный и исповедальный. — Я всегда так… всегда… Я всегда кончаю слишком рано…

Она сжала его руку. — У всех бывают такие ночи. Ты выпил лишнее.

— В следующий раз—

— Конечно. Эй, мне надо идти.

— В пятницу—

— Занята. Увидимся.

2

Воскресенье в Торонто — самый долгий и одинокий день в году. От книжных магазинов до табачных лавок город закрывается. Кроме таверн — где за обед мужчина может раствориться в небытии.

Это не было его намерением. Но к трём часам в «Бенни» Виктор уже не чувствовал боли. Он каким-то образом проплыл сквозь бурю нескольких часов назад. Внутри у него было солнечно — лёгкий бриз. Он откинулся и расслабился, давая бризу делать своё дело.

Впервые за много лет Виктор думал о Буффало: старая «Паркуэй Тавёрн» на Элмвуде… субботние прогулки по Делавэр-парку… художественные фестивали в Элленпауне…

Тогда всё было так просто. Жизнь состояла из аккуратных отсеков с умеренными амбициями, умеренно достигнутыми. Никаких кинематографических успехов, но и никаких драматических провалов. Если он часто был хорошим по умолчанию — это чего-то стоило: он никогда не был плохим намеренно. Виктор… Виктор Франкль… В этом не было ничего такого уж плохого, если разобраться…

В глубине мозга начинался тупой пульс. Пора было менять мысли, как больной с колостомой меняет пакеты. Но что-то внутри него взбунтовалось. Что бы ни случилось — его воспоминания принадлежали ему, и он будет помнить то, что ему нравится, когда ему, чёрт возьми, нравится: старые тапки… синий махровый халат…

О, боже!

…тихие вечера дома с Брамсом… горячий какао… и монеты…

Виктор ударил стаканом по столу — словно удар мог остановить боль.

— Всё в порядке, сэр?

Виктор кивнул и указал.

— Сейчас. — Через мгновение официант поставил свежий «Экс» и пакетик «Экседрина». — Расслабьтесь. Всё будет хорошо.

Он запил таблетки, не питая особых надежд. Но даже секундное облегчение дало бы время вспомнить… Что?…

Давай, вытащи воспоминание из шляпы… или лучше из—

Именно… Образ был размытым, но явно — коробка. Она была похоронена в ящике. Виктор с болью сосредоточился, пока почти не ощутил её и не снял крышку.

Письма матери хлынули через край. Годы и жизни назад, из другой страны, письма приходили каждую неделю: иногда — сентиментальные каракули её послепильзенского почерка, иногда — изысканно выписанные вспышки юмора, прозорливости и любви. Почти треть его жизни коробка оставалась нераскрытой. Теперь письма плыли сквозь боль, и Виктор читал: «Дорогой сын…»

Он кинул на зеркало хитрый пьяный взгляд. «Экседрины» всё ещё рикошетили от двенадцати бутылок «Экс». Два чёрных кофе не помогли. Но он всё ещё знал счёт. Было 19:30. Это была его квартира. Его. И то в зеркале — Виктор.

Он дважды постучал по виску — чтобы не было сомнений, что он понимает. Озарение. Лампочка. — Я всё ещё здесь.

Он покачнулся в гостиную и рылся в кассетах, когда его накрыло порывом. Это было очень странно… «Джефферсон Старшип», «Мен эт Уорк», «Полис», «Стили Дэн»… Куда делись старые плёнки, Гайдны и Моцарты?… На второй полке нашёл несколько там, где было несколько дюжин. Он поставил «Вариации на тему Генделя» Брамса. Потом с сознательной точностью прошёл к комоду, нижний ящик.

Виктор привалился к изголовью. Он закурил ещё одну — только одну — «Голуаз». И начал читать. Читал часами, пока слова не расплылись от усталости и коробка не упала на пол. Потом соскользнул по обложке, положив голову на подушку.

Он закрыл глаза — всего на мгновение.

(Жжжжжжжж…)

Когда через десять часов он проснулся, то обнаружил, что одет в костюм.

3

За окном птицы. Рассвет. Утренний воздух ничего не помнил о прошедшей ночи. Осталось только свинцо в желудке.